Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray
Скука.
Вот главный враг, с которым Закария сталкивался всякий раз, когда принимал человеческое обличье.
Смертные игры в золото и чины были слишком предсказуемы. Обанкротить десяток ростовщиков? Дело двух недель и трех поддельных векселей. Раздавить глупого прусского маркграфа? Трость, три шага по снегу и захват за горло — никакой интриги, чистая физиология. Соблазнить прекрасную барышню вроде Лидочки Вяземской или губернаторской дочки Верочки? Женщины тянулись к его пламени сами, готовые падать в омут запретных страстей при первом же намеке на силу и тайну.
Если продолжать в том же духе, через год-два этот город станет для него тесен, как детская колыбель. Он скупит половину домов на Морской, получит Андреевскую ленту, заведет дюжину наложниц и будет с тоской наблюдать, как очередная светская сплетня будоражит умы сенаторов.
Нет. Архивариусу бездны требовался иной масштаб.
Нужно было не просто встроиться в имперский организм, а перестроить его кровеносную систему под свой собственный ритм.
Захар сел в ванне, зачерпнул пригоршню горячей воды и выпустил сквозь пальцы. Капли засияли в полумраке крошечными рубиновыми искрами.
«Флот Краббе — это лишь первый шаг», — рассуждал юноша, прислушиваясь к мерному шуму воды в трубах.
Флот даст выход в океаны и свяжет руки британцам. Но истинная мощь России спала на суше.
Транссибирская магистраль.
О ней в Комитете министров говорили с благоговейным ужасом, как о строительстве Вавилонской башни. Двенадцать тысяч верст сквозь непроходимую тайгу, скальные хребты, вечную мерзлоту и гиблые болота. Казна таких расходов не потянет и за полвека, а если строить по старинке, на паровозах с дровяным отоплением, дорога сожрет весь сибирский лес еще до того, как рельсы дойдут до Байкала.
А что, если предложить государю иной путь?
Тяжелые монорельсовые платформы на водородных турбинах, скользящие по стальным балкам со скоростью в сотню верст в час. Никаких насыпей в болотах — эстакады на монолитных железобетонных сваях, вбитых прямо в мерзлоту. Путь от Петербурга до Владивостока за пять суток вместо полугода тряски на перекладных.
За этим потянется Сибирь.
Те самые пласты из записок римского центуриона: неограниченные залежи редкоземельных металлов, платиновые россыпи, природные геотермальные ключи Камчатки, способные запитать электричеством половину Азии.
Если связать эти богатства сетью скоростных путей дома Ингрийских, империя превратится в чудовищного промышленного колосса, перед которым вся чопорная Европа будет лишь мелкой, склочной окраиной. И во главе этой монополии будет стоять он — единственный держатель патентов, поставщик катализаторов и распорядитель казенных подрядов.
А что до двора…
Захар вспомнил дерзкий, зовущий взгляд великой княжны Марии Александровны у бронзовой решетки бельэтажа.
Царевна была хороша. В ней чувствовалась та редкая, непокорная порода, которую бессмысленно ломать через колено. Ее отец-государь наверняка грезит выдать строптивую дочь за какого-нибудь сопливого принца из Гессен-Дармштадта ради укрепления германского союза. Но после вчерашней ладожской провокации немецкие принцы в Петербурге стали персонами нон грата.
Пожалуй, великую княжну стоило прибрать к рукам. Не ради банальной похоти в будуаре — для этого хватало сговорчивых столичных львиц, — а ради окончательного слияния капитала Ингрийских с троном империи. Женщина на троне с демоническим советником за правым плечом… История знала подобные прецеденты, и всякий раз это оборачивалось грандиозными эпохами, помпезными победами и золотым веком искусств.
Князь усмехнулся, выбрался из остывающей воды и ступил на мягкий пушистый ковер.
Слуги бесшумно подали тяжелое махровое полотно. Вытершись насухо, Захар накинул свежую льняную сорочку, подвязал шелковый пояс домашних панталон и прошел в малую библиотеку, примыкавшую к спальне.
Здесь, у широкого полукруглого окна, выходившего на глухой внутренний сад, уже тлели угли в камине. На столике стоял свежий кофейник и тарелка с тонко нарезанным холодным оленьим окороком.
Захар налил себе кофе, вышел на балкон и глубоко вдохнул морозный воздух предрассветного города.
Шпили крепости слабо проступали сквозь белесый туман над Невой. Город спал, убаюканный тишиной и неведением. Ни император в Зимнем, ни министры в департаментах, ни восхищенные дамы в своих шелковых перинах даже не догадывались, какие чертежи выстраивались сейчас в голове юного героя нации.
Впереди был долгий путь. Впереди была великая стройка, передел границ, дипломатические бури и звон чистого червонного золота.
Скучать князю явно не грозило.
Захар поднял чашку с кофе навстречу первому бледному лучу солнца, блеснувшему на куполе Исаакия, и тихо, одними губами произнес:
— Ну что, матушка-Русь… Поглядим, насколько быстро ты умеешь бегать, когда тебя запрягает само Инферно.
Парадная чайная в особняке генерал-губернатора графа Суходольского на Английской набережной утопала в ленивом предвечернем уюте.
В углу басовито урчал пузатый серебряный самовар тульской фабрики Баташева, бросая круглые блики на сервиз тонкого гарднеровского фарфора. Посередине залы высился круглый стол красного дерева, застеленный тяжелой камчатной скатертью, чьи широкие края с брюссельским кружевом спускались до самого ворса бухарского ковра, наглухо укрывая пространство под столешницей.
Хозяин дома, старый граф Валериен Платонович, восседал во главе стола в расстегнутом форменном сюртуке. Генерал пребывал в благодушном расположении духа: резные слоны из подарка Ингрийского заняли почетное место в его кабинете, а ладожские вести окончательно укрепили в нем уверенность, что перед ним сидит будущая опора трона.
— Ну, каков шельмец, а? — грохотал Суходольский, щедро намазывая янтарный мед на сдобный калач. — Спас великого князя, пруссакам нос утер, да еще и в Адмиралтействе умудрился старика Краббе разморозить! Николай Карлович мне нынче депешу прислал: поет соловьем, требует твои турбины в первую линию ставить! Леночка, ты только послушай, какие орлы на русской земле вырастают, пока мы тут в Сенате пасьянсы раскидываем!
Графиня Елена Сергеевна сидела прямо напротив Захара, и тонкая фарфоровая чашка в ее пальцах едва заметно подрагивала.
На молодой генеральше красовалось строгое домашнее платье из темно-изумрудного шелка с глухим воротом, однако сквозь эту благопристойную ткань пробивалось такое пламя, что воздух между ней и княжичем казался наэлектризованным. Она не слушала мужа. Ее расширенные, почти черные зрачки скользили по рукам юноши, по спокойному изгибу его губ и смоляным кудрям с тем голодным, животным вожделением, какое оставляет на смертных женщинах печать инфернальной связи. Стоило Захару взглянуть на нее сквозь пар чая и слегка приподнять бровь, как графиня судорожно сглотнула, нервно