Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

— Я не горюю, Пётр Кузьмич.

— Вижу, что не горюешь. Вот это меня и тревожит.

* * *

Недели до Павловска прошли у меня так, как проходят, когда ждёшь одного дня, а живёшь всеми остальными.

Дальше разбирались с гипсом.

Ермолаю сняли камень. Шамшев резал повязку своим горбатым ножом при половине слободы, собравшейся у ворот двора, и когда жёлоб раскрылся, плотник поднял руку, согнул, разогнул и сжал кулак. Рука была прямая. Слобода загудела, Мироныч утёр глаза рукавом и сказал, что это от дыма, а Ермолай на следующий же день вышел на леса, и мне пришлось стаскивать его оттуда лично.

За ним я снял повязку кожевникову подмастерью, и тоже прямо. Возчик ходил ещё в камне и жаловался мне на коня.

Человек в сером кафтане не появился.

Ртищев просидел в трактире у Сенной два воскресенья кряду, у окна, с чаем, и оба раза видел только извозчиков. «Серый кафтан» почуял. Люди этого сорта чуют, когда их человек замолкает, и мне оставалось признать, что нитка, на которую я рассчитывал, оборвана с того конца.

Капитона держали в чулане под замком, кормили и меняли повязку. Барон требовал полиции, я просил подождать до возвращения из Павловска, и он уступил, ворча, что я делаю из его дома острог. Что делать с истопником дальше, я и сам решил не сразу. Решил я одно и сказал это себе прямо. После. С этим человеком и с теми, кто за ним стоит, я разберусь после Павловска, потому что в Павловск надо ехать с ясной головой, а не с трактиром у Сенной в затылке.

Веко Сергея доходило. Он разминал рубец утром и вечером, как я велел, и делал это с таким усердием, что я велел убавить, покуда он не стёр себе бровь. Очки он носил уже только на солнце.

Описание пробы ушло Виллие, переписанное набело в трёх списках, потому что одному списку я больше не верил. Тетрадь с алебастром Настя нарисовала заново по моему рассказу, за три вечера, и вышло лучше сгоревшей.

Больные шли. Двор за Рогаткой принимал по десятку в день, и Никитин, оставленный там за старшего на дни моих отлучек, к концу месяца перестал бегать ко мне с каждым случаем и стал бегать через один. Я отметил это себе как лучшую новость лета.

Барон перед отъездом повторил мне свой наказ, тот самый, про Павловск и про троих, что слушают за каждым словом. Я сказал, что помню. Он сказал, что от этого ему не легче.

А потом пришёл день.

Экипажи прислало ведомство, две кареты с гербами на дверцах, и весь дом Бутурлиных высыпал на крыльцо глядеть, как мы в них садимся. Дарья Гавриловна в лиловом, барон в парадном, Сергей в мундире, очки оставлены дома. И Настя.

Настю я увидел на крыльце и на секунду забыл, зачем мы едем. Платье на ней было белое, простое, и в этой простоте было больше работы, чем в иных бальных нарядах с перьями, и я подумал, что Дарья Гавриловна знает своё дело лучше любого портного. Понимает, во что нужно одеть дочь.

Настя поймала мой взгляд. Покраснела — и сразу сделала строгое лицо.

— Садись, Михайло, — буркнул барон. — Насмотришься ещё.

Ехали долго. Две кареты шли одна за другой, наша впереди, а во второй ехали кучер с сундуками и Гришка, которого барон взял с собой на случай, ежели понадобится своя рука, и Гришка от этой чести сделался важным, как камергер.

Царскосельская дорога была суха, и пыль стояла за нами столбом, и с обеих сторон тянулись дачи, поля и опять дачи. Барон молчал. За весь этот год я не видел, чтобы он молчал дольше четверти часа, а тут он молчал верст десять, глядя в окно, и Дарья Гавриловна держала его за руку.

— Пётр Кузьмич, — спросил я наконец. — Вы здоровы?

— Здоров, — ответил он, не оборачиваясь. — Я, Михайло, двадцать лет ждал, что меня туда позовут. Дождался на шестом десятке, и то за твоей спиной. Дай уж помолчать.

Сергей глядел на отца и не улыбался. Настя глядела в окно. Я глядел на свои руки и думал о том, что везу в Павловск лекаря Салтыкова, а лекарь Салтыков — это две головы в одном теле, и какая из них понадобится нынче, я не знал.

К Павловску подъехали на закате.

Дворец открылся из-за поворота разом, весь, жёлтый в вечернем свете, с колоннадой и с куполом, и перед ним, насколько хватало глаз, стояли экипажи. Сотни экипажей. Лакеи в ливреях бегали между ними с фонарями, хоть было ещё светло, и от реки тянуло вечерней сыростью, а из открытых окон дворца шёл гул, ровный и густой, гул нескольких сотен голосов, к которому мне сейчас предстояло прибавить свой.

Настя у окна кареты не дышала. Я взглянул на неё и понял, что для неё этот вечер начался раньше, чем для всех нас, ещё в ту минуту, когда она читала приглашение третьей.

Барон вышел из кареты первым и подал руку жене.

— Ну, — сказал он. — С богом.

Мы пошли к подъезду. Настя шла под руку с Сергеем, я шёл за ними, и ступени были широкие и пологие, и по ним поднимались люди, каких я до сего дня видел только издали или не видел вовсе. Мундиры, ленты, звёзды. Дамы, при взгляде на которых Хвостова со всей своей гостиной делалась провинцией. У дверей, распахнутых настежь, стояли гренадеры.

И тут меня тронули за рукав.

Робек. Михаил Михайлович стоял у самого входа, в парадном, с лентой, спокойный, как всегда, и глядел на меня так, как глядел зимой в коридоре Мариинской, когда собирался сообщить что-то важное и неприятное разом. Его тоже позвали. Иначе и быть не могло, он главный лекарь заведения, которое государыня ставила сама.

— Салтыков, — проговорил он тихо, наклонившись к моему уху, так, что никто из Бутурлиных не услышал. — Два слова, прежде чем войдёте. Там вас ждут. И ждут многие. У каждого к вам свой вопрос, и вопросы у них разные.

Он отпустил мой рукав и отступил с самым безучастным видом, какой умеют делать только