Упал намоченный 2 - taramans
— Заткнись, козел! — рявкнул Пашка, — Я тебе сколько раз твердил: завязывай ты с такой жизнью, а ты что? Кошка скребет на свой хребет, и ты, Эдик, на свой уже наскреб! Заработал — получи! Гнида ты, Эдик, и мать еще приплел… Ты уже сколько лет ей нервы мотаешь, а?
— Паш… Погоди, я их сейчас спарю и тоже выйду. Что-то покурить захотелось. Как гласит поговорка? Большая работа начинается с большого перекура!
Васильев рысцой сбегал в вытрезвитель и выпросил — временно, ненадолго — брезентовые ремни, которыми подвешивают на «ласточку» буйных доставленных. Между прочим, на вполне законных основаниях подвешивают — про то и в Приказе МВД написано: «для прекращения буйства и бесчинства задержанных лиц».
Вернувшись, стреножил Эдика и Тимурку.
— Ловко! — покачал головой Пашка, — Не знал о таком, а ведь я почти три года в трезвяке отработал.
— А это не для вытрезвителей, это из спецлитературы. Взводный наш был дока в этом деле, — Васильев и сам с удовольствием осмотрел конструкцию, возведенную из двух мудаков, двух стульев обыкновенных, канцелярских и некоторого количества вязок и веревок, — Ну что — перекур?
— Пошли! — согласился Сергиенко, — Не удавятся они тут?
— Обижаешь, начальник! — хмыкнул Сергей, — Все как в швейцарском банке — надежно и глухо.
Выйдя из кабинета, Васильев подмигнул коллеге, шепнул:
— Пусть суки промаринуются.
Пашка покачал головой:
— Жестко ты… Даже не ожидал.
— Понимаешь, Пашка… Я баб люблю. Сильно люблю! И терпеть ненавижу тех, кто к ним хуево относится. Ладно, если просто потребительски, но вот так — по-скотски — это за гранью.
Когда они направлялись мимо дежурки во двор к курилке, их окликнул дежурный Лантарев:
— Вы чё там затеяли, околоточные?
Васильев, подняв палец к потолку, глубокомысленно протянул:
— Производятся профилактические работы. Просьба не мешать и проявить понимание.
Дежурный покачал головой:
— Ну, блядь… Повезло же мне сегодня с вами дежурить. Вы там не натворите чего лишнего.
— Все под контролем. Все учтено могучим ураганом!
— Еще один шутничок у нас в отделе появился, — плюнул в сердцах Лантарев, — Я, если что, скажу, что ничего не видел, понятно?
— А как же! Ты вообще спиной стоял. Или журналы заполнял, или в оружейку заходил. В общем, не было тебя, — кивнул Серега.
Глава 18
Во дворе, покуривая, Васильев спросил у коллеги:
— Как считаешь, за ними что-нибудь есть? Ну, кроме того, что они девок топтали?
Сергиенко пожал плечами:
— Да хрен их знает… Хотя, если подумать, не может не быть — не те люди. А ты что — решил их давить до талого?
— А почему — нет? Если уж взяли на притужальник, надо выдавливать из них все грехи.
— Не знаю, не знаю… Это тебе не пацаны-недоноски, у этих по ходке за плечами. Пусть не матерые, но — тертые уже. Так они тебе все и выложат…
— Ну, это смотря, как спрашивать, — усмехнулся Сергей, — Давай поиграем, а?
— Как это? — не понял Пашка.
— Ну, как обычно: злой мент, добрый мент. Я — злой, ты — добрый. Меня они не знают…
— Сомневаюсь я. Они тоже не первый день живут, эти прихваты знают.
— Это смотря как их психологически подготовить. Хорошо подготовишь — они еще и признаются, что и Казань с Астраханью взяли.
— Только без перебора, помнишь, Серега?
— Да помню я, мне прокурорские проверки тоже в хуй не уперлись. Смотри… Ты сейчас зайдешь, ну и в разговоре скажешь, что, дескать, я отслужил в спецбатальоне, где нас натаскивали зэков по зонам давить, пресс-хаты устраивать. В общем-то, недалеко от истины будет. А потом я зайду, как будто сменю тебя… Так, за пару заходов что-нибудь и выплывет.
— Лады… Только, Серега, помни — без перебора!
«На первый взгляд, тактически грамотней смотрится схема: развести их по разным кабинетам… Или даже так: одного оставить в кабинете, а другого на время посадить в „клетку“ дежурки. Блин! Там Лантарев может „залупится“, типа нехуй его сюда сажать. Но ничего — если на часок, то потерпит. Так вот: развести их и „долбить“ поодиночке. Но Эдик этот, тупиздень, может начать играть в партизана типа „невъебенный жулик“, сугубо „отрицалово“, „черная масть“, а „колоть“ его со всем прилежанием все же не хочется: как правильно сказал Пашка — за грань не переходим. И Тимурка этот тоже упрется: расколись он хоть на что-то, „Богдаша“ сразу поймет, кто слил. Поэтому, что тот, что другой будут упираться до последнего. А вот когда они будут рядом… Х-м-м… Может, что-нибудь и получится!».
Кабинет участковых — его можно сравнить либо с музеем древностей, где экспонатами будут служить многочисленные нужные и ненужные вещи; или с развалами старого барахольщика, который тянет в свою нору все, на что взгляд упадет. Участковые музейщиками, конечно, не были, не были они и «плюшкиными», но волей-неволей, а задерживалось в этом тесноватом и темноватом помещении разное: изъятый самогонный аппарат, почему-то до сих пор не уничтоженный. Дожидался этот аппарат либо перемещения на свалку, либо передачи нужным людям, тем, которые… Впрочем, об этом не будем!
Изъятые в разных «малинах», «блатхатах», «хазах» и «хавирах» вещи — как будто краденные, но по какой-то причине не обретшие пока старых хозяев: то ли хозяин не был определен точно, то ли не пришел за своим по какой-то причине. В столах, в сейфах, а также — под столами и на сейфах лежало разное. Лежало оно порой долго: уже и выкинуть пора, но вдруг кто-то потребует своего? Это не вещдоки по уголовным делам, это хлам, мусор фактически, но тем не менее, возможно, когда-то и понадобится.
«М-да… А