Панцирная пехота - Денис Громов

- А у вас вона полежить.

Я эту книжечку хранил всю жизнь.

В ней было тысяча четыреста восемь строк - он дописывал до последнего дня.

А в декабре сорок пятого от него пришло письмо в три строки.

«Товарищ младший лейтенант. Доехал. Хата стоит. Жинка жива и двое из троих.

Книжечку не выкидывайте.

Верещак».

***

Ехал я четверо суток.

Через Минск, Смоленск, Брянск и Орёл, на перекладных, в теплушках и в кузовах, и всю дорогу глядел в одну точку и думал об одном.

Что я ей скажу.

Я перебрал десятки вариантов и каждый отбросил.

Сказать правду нельзя - это её убьёт быстрее болезни.

Соврать, что не помню после контузии, - она не поверит: мать помнит не память, а руки, походку и то, как человек садится за стол.

И вот на четвёртые сутки, где-то между Брянском и Орлом, я нашёл единственное решение.

Не говорить ничего.

Приехать, сесть рядом и молчать, а если спросит - отвечать про войну.

Потому что человек, вернувшийся с четырёх лет войны, имеет право быть другим. Это единственное, что объясняет всё сразу: чужие глаза, чужую походку, чужую манеру держать ложку.

***

В Каменку я пришёл пешком от станции - двенадцать километров, к вечеру одиннадцатого сентября.

Деревня стояла целая.

Немцы через неё прошли в сорок первом, а обратно в сорок третьем и не жгли - та самая целая деревня, про которую я потом два года писал, что целую минируют почти всегда.

Тут не минировали.

Тут просто прошли и ушли, потому что деревня была в стороне от дорог и никому не понадобилась.

Я стоял на краю улицы и разглядывал дома, и меня трясло.

За два года в этой второй жизни я лазал по минным полям, форсировал Днепр, лез по глине на сорок метров - и ни разу мне не было так страшно.

Меня узнали за сто шагов.

Не мать - соседи.

Из ближнего двора вышла старуха, поглядела и вдруг закричала на всю улицу:

- Марья! - закричала она на всю улицу. - Мар-рья, гляди, кто идёт!

И побежала.

Через минуту на улице стояло человек десять, и все глядели на меня, и я шёл сквозь них и не знал, куда девать руки.

- Петька!

- Петька Ковалёв вернулся!

- Живой, гляди-ка!

Меня трогали, хватали за рукава, кто-то плакал.

А я шёл и понимал, что все эти люди помнят мальчишку, которого призвали в сорок втором, и что ни один из них ничего не заподозрит, потому что за три года человек меняется, а с войны и подавно.

Мать я увидел на крыльце.

Она вышла сама - в платке, в кофте поверх ночной рубахи, держась за косяк, - и стояла, и я шёл к ней последние двадцать шагов очень медленно.

Ей было сорок четыре года, и выглядела она на шестьдесят.

Я остановился в трёх шагах.

И вот тут случилось то, чего я не предусмотрел ни в одном из десятков продуманных вариантов.

Она поглядела на меня.

Долго - секунды три или четыре.

А потом сказала совершенно спокойно:

- Ну здравствуй, сынок, - выговорила она.

И протянула руки.

Про эту неделю мне писать труднее всего.

Я жил в чужом доме, среди чужих вещей, и меня называли Петей, и я откликался.

Мать лежала.

Она вставала на час-полтора в день и большую часть времени спала, а когда не спала - сидела на кровати и глядела на меня.

Она почти не задавала вопросов.

Про войну спросила один раз - было ли страшно, - и я ответил, что было.

Больше не спрашивала.

Нюра оказалась не такой, как на фотографии.

На карточке, которую я два года носил в кармане, ей было пятнадцать: девочка в белой кофте с бантами, снятая с натужной серьёзностью.

А в жизни это была семнадцатилетняя женщина, работавшая счетоводом, ведавшая всеми делами дома и державшая на себе больную мать.

Она мне на второй день сказала главное.

- Петя, а ты насовсем приехал?

- Нет, Нюра. На десять суток.

Она кивнула, будто ждала этого.

- А потом куда поедешь?

- В Осоавиахим, инструктором.

- Это где такое?

- Пока не знаю. Куда пошлют.

Она помолчала.

- А домой не вернёшься?

Я поглядел на неё.

И сказал правду - единственную, которую мог сказать.

- Не знаю, Нюра. Не сейчас.

Она не обиделась.

Она была из тех людей, которые в семнадцать лет уже всё понимают про жизнь, и понимают без обиды.

- Ладно, - уступила она. - Ты только пиши.

На четвёртый день мать заговорила сама.

Я сидел у её кровати вечером, при керосиновой лампе, и она вдруг открыла глаза.

- Петя, ты тут?

- Тут я, мама, рядом.

- Ты сядь поближе.

Я придвинулся.

Она поглядела на меня - долго, тем самым взглядом, которого я боялся всю дорогу.

- Ты, сынок, чего не спишь по ночам? - спросила она.

Я не сразу нашёлся.

- Отвык я, мама.

- Ага, - помолчала она. - Отвык, значит.

Она поправила платок здоровой рукой.

- Петя, я тебе одну вещь скажу, а ты не перебивай.

- Слушаю, мама.

- Ты уехал мальчишкой, - обронила она. - Тебе восемнадцать было, ты и бриться-то толком не умел.

Она поглядела на потолок.

- А приехал ты не мальчишкой.

Я сидел и молчал, и у меня внутри всё остановилось.

- Я это в первый вечер увидела, - договорила она. - Как ты через порог перешагнул.

- Мама, погоди...

- Не перебивай, - велела она. - Я не в укор.

Она повернула ко мне голову.

- Я тебе вот что хочу сказать, - продолжала она. - Я четыре года ждала мальчишку. А приехал мужик, которого я не знаю.

Она замолчала.

- И это, сынок, правильно, - договорила она. - Так у всех.

Я держал её руку и не мог выговорить ни слова.

- У Пелагеи сын пришёл в сорок четвёртом, - произнесла она. - Мне говорила: чужой человек в дом вошёл. Сидит, ест и молчит.

Она вздохнула.

- А потом привыкла. И я привыкну.

Вот тут я и заплакал.

Первый раз за две жизни, и заплакал так, что не мог остановиться минут десять, и она гладила меня по голове здоровой рукой и ничего не говорила.

Я в тот вечер понял одну вещь, которая всё для меня