Андрей Саргаев - Е.И.В. штрафные баталлионы. Часть 1.
Михаилу Илларионовичу, ввиду приближающейся зимы, не требовалось совершать чудеса героизма – всего лишь нависнуть над Швецией дамокловым мечом. В первоисточнике, правда, он над головой нависал… тут же, если посмотреть на карту, больше похоже на откляченную задницу. И коли риксдаг не склонен к французской любви, то поневоле пошлёт войска для парирования возможной угрозы с тыла. А мы… мы пока с фасадной части поработаем.
В самой России тихо – народ затаил дыхание в ожидании плюшек и плюх. Тут уж кому что достанется. Произошло несколько крестьянских бунтов, причём с одним из них случился полный конфуз – из-за проклятых англичан как-то упустили из виду братьев Воронцовых, и оба успели записаться на службу в штрафной батальон. Поэтому наспех подготовленное народное возмущение превратилось в сущий балаган, которым, впрочем, все участники остались довольны. Мужики получили вольную с землёй в аренду, а новоявленные штрафники – гарантию личной неприкосновенности на всё время службы. Думается, их теперь и на пенсию никогда не выгнать.
Крепостное право я так и не отменил. Честно говоря, просто испугался последствий. Объявлю всех вольными… дальше что? Все станут счастливы? Единственное, что сделал, это издал указ, по которому владеть крестьянскими душами разрешается только отслужившим в армии или во флоте не менее пятнадцати лет и вышедших в отставку в чине не ниже майорского. Но даже этого оказалось достаточно уже для дворянских волнений – некий тамбовский дворянин Антонов произнёс в тамошнем Благородном Собрании зажигательную речь, уличавшую Александра Христофоровича Бенкендорфа в подмене настоящего императора на фальшивого, сколотил отряд из восторженных недорослей, и ушёл в леса, намереваясь скопить силы и двинуться на Петербург во главе Третьего народного ополчения. Курьёз послужил немалой забавой и поводом к частым тренировкам тамбовского гарнизона – солдаты, отправлявшиеся против бунтовщиков, имевших одно только холодное оружие, стреляли из ружей горохом и крупной солью. Оперетка, одним словом. Чистая оперетка!
Дела в Европе обстояли немного хуже – неприятно оживилась Австрия, из Парижа доносили о полном уничтожении Египетской армии Наполеона, так и не дождавшейся нашей помощи. Буонапарте. Говорят, негодовал по поводу отказа русского царя, то есть моего отказа, поставить пушечное мясо для la belle France. Врёт, скотина, как сивый мерин. Я разве отказывал? Наоборот, целиком и полностью согласен был – на определённых условиях. Моя ли в том вина, что на выполнение этих условий у французов банально не хватило денег? Жмоты!
А в остальном всё тихо и спокойно – ждём известий из Стокгольма. Да, чуть не забыл… на свадьбе Фёдора Толстого и Лизаветы Лопухиной, будучи изрядно подшофе, вместо "горько" кричал "Гитлер капут!" На следующий день в Петербурге и окрестностях арестовали одного Гидлера, двух Хитлеров, нескольких Гитлевичей, неизвестно отчего – Булгакова, и, наконец, сенатора Хитрово. Потом, правда, разобрались и отпустили с рекомендацией сменить фамилию, особенно последнему.
– Павел! – голос императрицы за спиной заставил вздрогнуть от неожиданности и спрятать за голенище сапога неосмотрительно оставленную на столе фляжку. – Ты опять грустишь в одиночестве?
– Дорогая, – стараюсь не дышать в сторону Марии Фёдоровны. – Душа моя, я вовсе не грущу, а работаю с бумагами.
– Вот именно, Павел. Всё время работаешь, работаешь, работаешь, и никакой личной жизни.
– Личная жизнь? Солнце моё, если что-то и было раньше… Сама знаешь прекрасно – ты умнее и красивее всех этих прости… хм… фрейлин.
– Возможно, – императрица улыбается нехитрой лести. – Но разве разговор об этом?
– А разве нет?
– Вот видишь, ты так заработался, что… Всё, бросай бумаги, нам необходимо развеяться.
– Каким образом?
– Мы пойдём в народ.
– Э-э-э…
– Нынче вечером в салоне у Вяземских Гавриил Романович Державин представит новую поэму, посвящённую героическим защитникам Петербурга. Ты обязательно должен присутствовать.
– Но удобно ли будет?
– Поедем инкогнито, всего лишь со взводом конвоя.
Ну что же, если женщина просит поэтический вечер, она его получит. А спорить… увольте.
Пять часов спустя.
– Лизонька, ты теперь замужняя дама, не забывай об этом!
– Матушка, вы напрасно беспокоитесь! – при выходе в свет Лизавете Михайловне Толстой, в девичестве Лопухиной, пришлось оставить домашнее "ты" и обращаться к матери исключительно на "вы". – Разговоры о нарядах давно вышли из моды, и обсуждение преимуществ казнозарядного оружия пред заряжаемым с дульной части не может считаться дурным тоном.
– Но твои неприличные жесты…
– Матушка! – возмутилась Лиза. – Как вы могли такое подумать? Я объясняла княжне Куракиной порядок подготовки к стрельбе штуцера старого образца!
– Значит это…
– Ну конечно же подразумевался шомпол, а не то, о чём вы подумали.
Дарья Алексеевна мило покраснела:
– Ни о чём и не думала.
Лизавета Михайловна поправила повязку, поддерживающую повреждённую в бою руку, проследила, чтобы та не закрывала Георгиевский крест на груди, и улыбнулась в ответ:
– А отец Николай такой мужественный!
– Ты это к чему?
– Да просто к слову пришлось. Он здесь, кстати.
– Где? – Лопухина-старшая вскинула голову, оглядывая залу, но тут же опомнилась. – Ах ты проказница!
– Лиза, смеясь, убежала, а вниманием Дарьи Алексеевны завладела подошедшая хозяйка салона. Вид Зинаиды Петровны говорил о крайней её взволнованности и озабоченности.
– Мне только что сообщили, будто сам государь намеревается приехать суда! Боже мой, Дарья Алексеевна, я боюсь!
Лопухина удивлённо подняла брови:
– Кого?
– И кого, и чего…. всего боюсь.
– Павел Петрович в высшей степени добрейший человек, Зинаида Петровна, но если вы чувствуете за собой какую-нибудь вину…
– Вам хорошо говорить, – Вяземская готова была расплакаться. – Ведь фабрика по выделке патронов и ракет, куда вложены ваши средства, куда как ближе государю, чем мои суконные мануфактуры.
– Ну полно… Вот возьмите Нарышкиных – те вообще намерены заняться перевозкой грузов по рекам.
– Как так? – от удивления у Зинаиды Петровны пропало всякое волнение. – Но это же неблагородно!
– А механика?
– О, механика – шарман!
– Вот! – Лопухина со значением улыбнулась. – Кирилл Ильич после ареста и суда три месяца ходил в бурлаках, и мысль там ему явилась – устроить судно с паровой машиной, чтобы сама гребло, и другие за собой тянула. Представляете, десять тысяч пудов одновременно?