Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

Он говорит это без улыбки и остаётся рядом, пока я снимаю кожух. Неисправность здесь серьезная и настоящая. Возле кабельного ввода изоляция потемнела, один зажим ослаб и покрыт мелкой чёрной пылью. При нажатии отвёрткой провод отходит на долю миллиметра. Этого хватает, чтобы под большой нагрузкой контакт нагревался и начинал искрить.

Я прошу включить освещение и кипятильник. Лампа над дверью дважды меркнет. В шкафу появляется сухой треск, защита отключает линию.

— Вот так с Радебойля, — говорит Вилли. — Иногда держится до Вюнсдорфа.

— Я отключу напряжение в вагоне, фонарик для работы у меня есть, — объясняю проводнику и иду в тамбур с его ключом, там щелкаю пакетником.

Повреждённый конец кабеля приходится отрезать. Провода остаётся достаточно, но запас теперь небольшой. Я зачищаю жилу, ставлю новый наконечник, меняю обугленную шайбу и затягиваю зажим. Шольц следит не за руками, а за часами.

— Давно этот вагон за вами? — спрашиваю я.

— Четвёртый год. Раньше ходил в Прагу, теперь чаще в Берлин. Этот шкаф ремонтировали в январе, но тогда меняли другой зажим.

«Ну, с Праги можно всего гораздо больше привезти, наверно, где-то там и погорел наш Вилли. Но на какой-то мелочи, раз оставили на железной дороге с явным понижением, — понимаю я. — Вокруг сплошной социализм, везде свои дефициты».

— Кто ещё чинит шкаф? — мне интересно, почему давно не сделали положенный ремонт.

— Кто на линии окажется. У каждой бригады своя запись, а искать предыдущего мастера приходится мне.

Он произносит это устало, не жалуясь мне лично. На рукаве у него след мела от дверной рамы. Вилли замечает его, смачивает палец и трёт ткань, пока остаётся только светлое пятно.

Я снова ухожу включить нагрузку и закрываю шкаф, где не видно ничего запрещенного. Лампа горит ровно, зажим не трещит. Через три минуты металл остаётся холодным.

— До Шёнефельда проверю ещё два раза, — говорю я.

— В моем вагоне есть свободное служебное место. Здесь у меня пассажиры и чай.

Он принимает работу не торопясь. Сначала включает всё сразу, потом по отдельности. Просит погасить свет, снова зажигает и прикладывает пальцы к кожуху. Только после этого расписывается на заявке.

Пока Вилли тщательно проверяет кипятильник, я закрываю основную дверцу и выхожу в тамбур, опускаюсь к нижнему люку. Винт действительно поворачивается ребром монеты. За металлической пластиной лежит сложенная вчетверо схема и три старых листка с датами проверки. Края у них засалены. В глубине кармана прощупывается свободное место шириной с ладонь.

Я сразу же кладу конверт в полость, лучше решить вопрос, пока нет пассажиров. На клапане конверта Рат написал простым карандашом: «Для Г. Из Дрездена». Так, по словам Зайделя, помечают семейные приветы, когда не хотят доверять фамилию бумаге.

Люк встаёт на место. Поперёк щели я прижимаю короткий светлый волос — свой найти не удалось, приходится пожертвовать ниткой из полотенца. Древняя техника, зато не требует батареек и видна издалека.

— Люк исправен, — говорю я, возвращаясь в служебное купе.

— Я это уже говорил, — отзывается Вилли.

Герр Зайдель записывает результат проверки и даёт мне расписаться. В графе «характер работ» он выводит: «Ремонт и регулировка реле отопления, осмотр служебного шкафа». Время — семь пятьдесят восемь.

Эта строчка позже окажется полезнее всего, что мы делаем утром, но сейчас я смотрю на неё просто как на ещё одну бумагу. Бумаги любят скромные входы.

Шольц убирает мою заявку в папку.

— Ничего больше там не нашли?

— Старые отметки. Их давно пора переписать.

— Пусть лежат. Когда новый мастер говорит, что такой поломки раньше не было, я показываю ему всю накопившуюся ранее бумагу.

Если Вилли знает о конвертах, то не даёт этого понять. Если не знает, карман для него действительно хранит только чужую память о старых неисправностях.

Я собираю инструмент, ведь на платформе уже появляются пассажиры.

Вилли надевает белые перчатки и становится другим человеком — подтянутым, быстрым, видящим весь вагон сразу.

— Билеты держать при себе! Багаж под лавки! Голубей не кормить до Эльстерверды! Молодой человек, гитару с прохода, на сидение ее не ставьте, она у вас не член семьи!

Я занимаю место в купе напротив пожилой женщины с мальчиком. Билет у меня настоящий, до Берлина-Фридрихштрассе, купленный Ковальчуком за час до отправления. Где-то в соседнем купе едет человек Рата или не едет, угадывать своих по поведению полезно только противнику.

До отправления остаётся восемь минут. Я перехожу в шестой вагон по платформе. Ковальчук сидит в купе у прохода с раскрытой газетой. Напротив него пожилой мужчина чистит варёное яйцо над бумажным пакетом. Скорлупу он складывает туда же, откуда достал соль.

— Ремонт закончен, — говорю я.

Ковальчук не поднимает головы.

— Вещи оставили?

— Старые схемы на месте.

Это единственная фраза, которую нам разрешено произнести о конверте в поезде. Я ставлю свой ящик под сиденье и выхожу в коридор.

Высокого в сером среди пассажиров пока нет. В восемь двенадцать состав дёргается.

Стеклянный свод плывёт назад. За ним проходят мокрые крыши, склады, стрелки, одинокий путеец в оранжевом жилете. Дрезден остаётся в сером утре, ещё не решившем, будет дождь или солнце. На последнем пути стоит товарняк с открытыми платформами, рабочий сидит на буфере и ест хлеб, не обращая внимания на уходящий скорый.

Мальчика зовут Томас. Деревянная лошадь не имеет имени, зато имеет одно красное колесо и три зелёных. Бабушка объясняет, что четвёртое зелёное потерялось в Лейпциге, а красное поставил сосед, потому что ребёнку всё равно, лишь бы ехало.

— Неправда, — говорит Томас. — Ей не всё равно. Она очень стесняется, что колеса разные.

— Тогда покрасьте, — советую я.

— Красное нельзя. Дедушка говорит, красного должно быть видно больше, — объясняет Томас. — А три зеленых долго красить в красный цвет.

Бабушка извиняется за политическое воспитание и достаёт вязание. Я смотрю в окно, в отражение двери и на часы.

До самого Радебойля тайник никто не трогает.

На предыдущей станции подсаживаются рабочие с ночной смены, женщина в голубом пальто и худой молодой священник без воротничка, которого выдаёт Библия в газетной обложке. Вилли проходит по вагону с компостером. Возле нашего купе останавливается, проверяет билеты и, возвращая мой, говорит:

— Реле пока держит. Я даже удивлён.

— До Берлина далеко.

— Вот и я об этом.

Он идёт дальше. Нитка на