Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

— Настасья Петровна.

— Красиво, правда? — сказала она огням. — Маменька говорит, такого не было со времён покойного государя.

— Красиво. — Я встал рядом, оставив между нами положенный локоть балюстрады. — Только вы стоите тут не ради огней. Вы стоите тут, потому что там, в зале, одна дама сказала вам глупость и вы на неё затаили обиду.

Настя молчала. Пальцы её в перчатке лежали на камне балюстрады очень ровно.

Затем заговорила:

— Простите, если повела себя неправильно, Михаил Алексеевич. Я не вправе спрашивать вас…

— Но я отвечу. Слушайте, как всё было. — Я глядел на огни, чтобы ей легче было слушать. — Зимой я получил письмо. Без подписи, на дорогой бумаге. Я долго думал, что его писала Елена Кирилловна, и весной спросил её об этом прямо. Она не поняла, о чём я говорю. Вот и весь наш с ней разговор о письмах, других не было. А кто писал мне на самом деле, я узнал сам. Позже.

Пальцы на балюстраде сжались.

— Узнали…

— Узнал. По следу, который не подделаешь. — Я повернулся к ней. — И долго молчал, и молчал бы дальше. Но нынче вышло так, что моё молчание сделало вам больно, а этого уговора у нас с вами не было.

Настя подняла на меня глаза. В них стояли окружающие нас огни.

— И что же вы… — Голос у неё сорвался, и она начала снова. — Что же вы про то письмо думаете?

— Думаю, что человек, который его написал, говорил со мной искренне. Смелый человек и умный. — Я помолчал. — И думаю ещё, что человеку этому вот-вот семнадцать, а я живу в доме его отца и ем его хлеб. Поэтому всё, что я имею право нынче сделать, это сказать спасибо. И пригласить этого человека на контрданс, покуда его не забрал какой-нибудь кавалергард.

Секунду она глядела на меня так, как глядела на тот первый оттиск книги.

А потом рассмеялась.

— У вас, Михайло Алексеевич, всё в доме держится на спасибо. — Она присела в поклоне, церемонно, как учат. — Извольте. Только глядите в фигурах, вы на репетиции дважды увели меня не в ту сторону.

— На репетиции у меня был Готье вместо дамы. С вами я не собьюсь.

Контрданс мы протанцевали весь, и ноги предшественника не подвели ни разу, и Настя смеялась в голос на поворотах, и Дарья Гавриловна глядела на нас из круга дам долгим взглядом, значение которого я разбирать не стал. Барон же рядом с ней сиял так, что мог бы заменить собой плошку иллюминации.

Я отвёл Настю к матери, поклонился и пошёл к столам с лимонадом, потому что после контрданса в июне пить хочется, как после обхода.

И тут дорогу мне заступил лакей.

— Прошу прощения, сударь.

Я поднял глаза от подноса и сперва увидел ливрею. Не дворцовую. Тёмно-зелёную, с чужим галуном, из тех, в каких вельможи вывозят собственную прислугу. Такие стояли нынче у многих карет.

А потом я увидел человека, и в голове разом всё сложилось.

Я узнал его, хоть и не видел никогда.

Лакей стоял слишком прямо. Не вытянувшись, как тянутся слуги, а так, как стоят люди, привыкшие, что тянутся перед ними. Он глядел мне в глаза, ровно и спокойно, а слуге глядеть в глаза гостю нельзя, это вбито в них с детства. Лет ему было около пятидесяти, и был он сух, как жердь.

И руки. Поднос он держал так, что я видел его пальцы. У лакеев ладонь набита подносом и дверцей, а тут ладонь была гладкая, зато на среднем пальце правой руки сидела твёрдая чернильная мозоль, какую я видел у Штосса, у Порфирия Саввича и у всякого человека, который пишет по многу часов в день.

Сухой, лет пятидесяти. Стоит не по-лакейски. Говорит, как я теперь слышу, чисто.

— Слушаю, — сказал я.

— Мой господин желает видеть господина Салтыкова, — проговорил лакей, и выговор у него был чистый, ровный, как у приказчика из хорошей лавки. Слово в слово, как рассказывал Капитон. — Нынче же. Здесь недалеко, в парке у павильона. Он ждёт.

Три приметы совпали. Четвёртая договаривала сама.

Передо мной, с подносом в руках, в чужой ливрее, стоял человек в сером кафтане. Тот, что ходил вдоль забора перед пожаром. Тот, что покупал Капитона у кабака и давал ему указания. Тот, за кем Ртищев просидел два воскресенья в трактире.

Он не прятался. Он пришёл сам, сюда, в Павловск, и стоял передо мной в трёх шагах от всей императорской фамилии.

А это означало ровно одно. Его господин, тот самый, что сидит над Красовским и Функом и терпеливо ждёт прибыли, находился сейчас здесь, в этом парке. И звал меня к себе.

— Ведите, — сказал я.

Вели меня от огней в темноту.

Лакей с фонарём шёл впереди, не оборачиваясь и не проверяя, иду ли я следом. Он знал, что иду. Музыка за спиной делалась тише, иллюминация осталась за поворотом аллеи, и скоро от всего праздника при мне остался один этот фонарь да гравий под ногами.

Я шёл и считал. Два поворота. Три тёмные фигуры вдоль дорожки, стоящие слишком ровно для гуляющих. Одна у мостика. Меня не просто вели, мне показывали.

Глядите, мол, господин лекарь, вот сколько у нас рук даже здесь, в трёх шагах от гренадеров и всей императорской фамилии! Приглашение было переговорами и демонстрацией разом, и я это понял сразу.

Павильон стоял у самой воды, белый, с колоннами, и в нём не горело ни одной свечи. Человек сидел в глубине, в кресле, спиной к дальним огням, и оттого весь свет был при мне, а при нём была темнота. Я видел силуэт. Широкие плечи, тяжёлую посадку головы, светлое пятно жабо.

— Господин Салтыков. — Голос был немолодой, спокойный. Я сразу для себя отметил, что передо мной один из тех людей, кто не повышает голос никогда. — Благодарю, что пришли. Сядьте, прошу вас. Разговор у нас недолгий, а стоя вы станете глядеть на меня сверху, мне же это нынче вредно.

Я сел на скамью у входа, не приближаясь.