Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

Он махнул рукой, с первого ряда поднялись, одёргивая и оправляя гимнастёрки и пиджаки, четыре старика: Степаныч, Пантелеич, Серафимыч и Алексеич по прозвищу «Косой». А в двери начали закатывать на каталках и креслах бледных и собранных ампутантов.

— Начнём с вас, товарищ, — Александр Васильевич поднялся и подошёл к одному из них.

Тот, высокий и худой, прикатил коляску с плотным и кряжистым. Они были непохожи друг на друга, и травмы имели разные — у плотного не было левой ноги ниже колена, катил его худой левой рукой. Правый рукав у него был заправлен за ремень.

— Кому плохо видно — подходите ближе, не стесняйтесь, — жестом щедрого хозяина пригласил Крылов. Двое наркомздравовских встали и обошли стол, на который Ненашев положил деревянную руку с железной «хваталкой». Вышитое полотенце расстелили Сухоруков и Миронов. Зайцев стоял чуть в стороне, протирая очки.

— Обратите внимание, коллеги, — тоном лектора продолжал начальник госпиталя. — Заготовки сделаны ранее, доработки под конкретного пациента… ммм… ранбольного потребовала только культеприёмная гильза и вот это сочленение. В остальном технология унифицирована и, как мы с вами видим, может тиражироваться в крайне сжатые сроки.

Худой, на которого надевали и затягивали «сбрую», как звали эти ремни старики, только глазами хлопал.

— Смотри сюда, сынок, — вступил Степаныч. — Когда плечо взад тянешь, хват разжимается. Когда вперёд подаёшь — сжимается. Пальцы вот энти, железные, сходятся. Коли приловчится, можно и карандаш держать, у нас в Тамбове парнишка один, Сергуня, за месяц навострился так, что десяток яиц из одной корзины в другую перекладывает, и ни единого не сронил, не раздавил!

На морщинистом лице была гордость. Этот опыт я помнил, как и три предыдущих, когда Серёжка передавил половину, а потом сидел, уныло выбирая здоровой рукой скорлупу из миски.

— Мы, сынок, пока яйцы-то побережём, — осторожно похлопал по плечу застывшего худого Ненашев. — Гляди-ка вот, репа! Левую руку в карман суй, чтоб по-честному всё было, а то знаю я вас, так и норовите живыми пальцами схватиться.

Он погрозил кривым пальцем длинному, который, кажется, с трудом понимал, что происходит.

— Гляди: сюды кладу я её, репу-то. Подходишь, плечо назад, потому нацеливаешься — и плечо вперёд. Коли сронишь — не беда, не разобьётся, ещё раз спробуем.

Дед говорил мягко, но доходчиво. Он, набирашийся опыта на детях и раненых бойцах в Тамбове, говорил точь в точь как сотрудник реабилитационного центра. Только у тех опыт исчислялся в годах, а не месяцах, как у старого плотника. Но он был мастером, а у них к тому, чтоб новое перенимать, привычка.

В зале было тихо. Подались вперёд чиновники от медицины, внимательно смотрели за происходившим чекисты, даже местные секретари забыли утираться платками. Горели глаза у Степаниды Карповны, которая аж руками всплеснула, когда округлый корнеплод качнулся, дёрнулся, а потом взмыл над столом, зажатый меж двух пластин.

Длинный всхлипнул, глядя на репу в «хваталке».

— Ты, боец, держись, держись, — приобнял его Сухоруков, подойдя ближе. — Поперву-то многие до слёз аж радоваются. Оно и ясно — не калека ж теперь. Пусть и два всего пальца железных, а с ними не в пример удобнее. Одной-то рукой и портки путём не подтянуть, не то, что обеими. А уж железные они или деревянные — дело десятое.

Его хрипловатый басок звучал уверенно, будто с безруким говорил не старый слесарь, а профессиональный психолог.

— Отдай репку-то. Помнишь, как?

Худой кивнул судорожно и подал плечо назад. Репа упала в подставленную ладонь Ненашева.

— И всех делов! Проще пареной репы! — довольно обернулся он на членов высокой комиссии. Старый хитрован, явно заготовил фразу, и не ошибся — в награду за домашнюю заготовку зазвучали аплодисменты.

— Теперь ты, браток, — к сидевшему коренастому чуть склонился Пантелеич. — Я, помнится, как ногу-то отняли, думал руки на себя наложить.

Плотный вскинул глаза на старика, а потом тут же опустил, глядя на два ботинка под штанинами.

— Не брешу, паря, чистую правду говорю, — с деланой обидой Сухоруков поднял сперва брови, а следом и штанину над ботинком. Кто-то в зале и за столом ахнул, увидев вместо ожидаемой бледной и худой голени железную штангу. На которой дед стоял ровно, уверенно. И по тому, как он ходил только что, не было возможности догадаться об увечьи, полученном на прошлой войне.

— Думал — всё, труба дело! На одной-то много ли напрыгаешь? Потом опомнился малость в лазарете, мужиков послушал да дохтура. И раздумал помирать. А давеча товарищ Николин знаешь, чего удумал? Механическую, паря, коленку!

Да, кто бы знал, что среди пролетариев Тамбова пропадают такие артисты? За тем, как Сухоруков задирал штанину выше, не дыша смотрели, кажется, даже комиссары третьих рангов.

— Гляди! Шестерёнки тама, подпружиненные малость. На той коряге, что у меня прежде была, так не походишь! — Пантелеич сделал три шага в одну сторону и три в обратную, развернувшись на протезе.

— Вот это номера! — оценил репризу кто-то из членов комиссии.

— Ага! — подхватил довольный до ужаса дед. — Вальс могу плясать! Вприсядку, правда, не сорвусь уже — годы не те. Но слышь, паря, на лисапеде я ездил, честное слово!

На коренастого смотреть было страшно. Он дёргался и ёрзал на кресле, кривя лицо в жутких гримасах. Не то тоже контужен был, не то силился не заплакать. Я кашлянул, давая понять Пантелеичу, что пора было сворачивать бенефис.

— Ой, мать-то, точно, заболтал я тебя, паря, — почти не смутившись продолжил он. — Вась, подай-ка ногу за нумером четыре. Евонная это.

Косой, Василий Алексеевич Миронов, конструктор и чертёжник высочайшего класса, поднял с одного из стульев серое одеяло и выудил из-под него ногу. Шоу, видимо, продолжалось.

— Смотри, браток. И вы, товарищи, кому интерес есть, — старики склонились над коляской с плотным бойцом. Сухоруков, которому присесть на корточки всё-таки было куда сложнее, гладил того по плечам, успокаивая. Из-за стола встали все, столпившись возле ампутанта, которому крепили протез, поясняя свои действия простыми словами, Ненашев с Мироновым.

— Вот так, — Степаныч от полноты чувств даже пристукнул коричневой ладонью по механической коленке. Боец дёрнулся. — Не робей, паря, не робей! Она железная, ей износу нет! Солидолу мазнул — и гуляй себе на здоровье. Только вот как