Еще не поздно 1-5 (версия 2012 года) - Павел Владимирович Дмитриев

Конечно, за такую дурость, как публикация собственных статей за границей, дать пару-тройку лет однозначно не помешает. Как минимум мозгов прибавится. При Сталине получили бы за свои художества десятку без права переписки, и на этом все закончилось бы.

Но попаданец в «записках» упоминал их как «родоначальников диссидентского движения, положивших начало…». Очень беспокоился, явно хотел защитить от преследования. Говорил, что судебный процесс будет иметь огромный резонанс среди интеллигенции, а письмо в защиту репрессированных соберет несколько тысяч подписей авторитетных людей. Это же какой все приняло размах в его истории, если про безвестных писак появился отдельный параграф в школьных учебниках двадцать первого века[172]?

Нет, а каков Буковский[173]? Никому не известный псих, оказывается, в конце нулевых баллотировался на пост президента России! И получил известность опять же на этом злосчастном процессе! Да такую, что в семидесятых его меняли на целого Генерального секретаря Компартии Чили! Даже частушка появилась, по которой его и запомнил Петр: «поменяли хулигана на Луиса Корвалана».

Шелепин снял трубку вертушки и набрал номер Председателя КГБ.

— Семичастный слушает…

— Привет, Володя! Не жарко тебе сегодня?

— О, здорово! — засмеялся тот, как молодой комсомолец. — Не, мне охладители японские раньше, чем в ЦК, поставили. Мы же их проверяли, чтобы ничего шпионского узкоглазые не подсунули.

— Оказывается, все украдено до нас.

— Шурик, это же не наш метод[174]!

— Ладно, — Шелепин перешел на серьезный тон. — Говорят, у тебя все готово к аресту и осуждению Синявского и Даниэля?

— Так точно! Установили, что именно эти злодеи прятались под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак.

— Надежно установили?

— Третьего дня из Франции получили фотокопию выправленной рукой Даниэля машинописной копии «Искупления» Аржака.

— Ух ты, серьезно поработали. А еще что?

— Ну… Так-то их сдали практически все: друзья, соседи, коллеги по работе и даже случайные знакомые. Что говорить, если на какой-то пьянке сам Синявский бегал с криком: «Я Абрам Терц». Так что, в каждом деле лежит по пачке заявлений.

— Очень, очень хорошо, что ты так надежно подстраховался, — с нажимом заметил Шелепин. — Но боюсь, дело в итоге окажется не столь простым.

— Мы еще экспертизу провели, академик Виноградов подтвердил авторство.

— М-да. Сам-то читал их статейки?

— Нет, это ты у нас ИФЛИ оканчивал, — засмеялся Семичастный. — Гигант мысли, отец русской демократии.

— По мне, это все скорее литературный авангардизм, а не антисоветчина. Интеллигентский вывих мозга при среднем литературном таланте.

— Ну ты даешь! Мы что, зря работали?

— Я против ареста, и ты прекрасно знаешь почему, — осторожно намекнул Шелепин.

— Догадываюсь, — нахмурился Семичастный и задумался. — И что сейчас делать?

— Уверен, что Суслов завтра на Президиуме все же продавит жесткое решение.

Председатель КГБ прямо через трубку словно увидел нарочито грустную улыбку и одновременно поднятый вверх большой палец сжатой в кулак правой руки.

— Точно?

— Ну… На девяносто процентов, хотя я, конечно, постараюсь… Боюсь, поднимется среди интеллигентов такая вонь, что пожалеем.

— Наше дело маленькое, — отрапортовал Семичастный. — Что вы на Президиуме решите, то мы и сделаем. Качественно и быстро.

— Эх, Володя, — Шелепин тяжело вздохнул, — у тебя в данном случае самая правильная позиция.

…При обсуждении записки Суслова на Президиуме никто против ареста и жесточайшего осуждения не возражал, пока слово не взял Александр Николаевич:

— Зачем нам делать из этих бумагомарателей мучеников? Может быть, по опыту китайских товарищей, отправить их в деревню на перевоспитание? — И, не дожидаясь возражений, продолжил: — Синявского — в Кемерово, к шахтерам, в творческое путешествие. Даниэля — в Горловку. Или наоборот. Оформим им творческую командировку по заданию партии. Пусть напишут роман не хуже «Поднятой целины», если уверены в своем таланте. В этих городах нравы у людей простые, если наврут где писатели, их же рабочие в угле и похоронят. Поделом. А получится что-то дельное, так настоящий социалистический реализм и опубликовать можно[175].

— Неожиданное предложение, — первым, к удивлению присутствующих, прореагировал редко вмешивавшийся в обсуждение интеллектуальных вопросов Кириленко. — Боюсь, это будет воспринято как слабость партии в борьбе с наймитами международной буржуазии.

— Уступка капиталистическому окружению, — резко добавил Мазуров. — Уверен, передовая советская общественность их осудит вместе с партией.

— Товарищи, вспомните, как Сталин гибко и аккуратно решил дела с Шолоховым и Горьким! — возразил Шелепин. — А уж ему жесткости было не занимать.

Косыгин немного удивился, получив от Шелепина записочку: «Воздержись».

«Впрочем, просил — получи!» — усмехнулся про себя премьер.

— Саша, ты не прав. — Микоян искренне рубанул по столу ребром ладони. — Эти антисоветчики — просто трусливые сволочи, посадить эту парочку надолго, вся их братия сразу прикусит поганые языки… Ну, в общем, сами знаете, как что.

Все заулыбались. «И чего тут было думать?» — читалась на лицах присутствующих.

— Предложение Александра — полная ерунда… Нецелесообразно, — вежливый Суслов постарался обойтись без грубости. — Такая уступка двурушникам нанесет огромный вред делу построения коммунизма не только в СССР, но и во всем мире. Что о нас станут думать за границей, если там начнут регулярно печатать выпады подобных отщепенцев?

— Михаил, под твою ответственность? — Шелепин уперся взглядом в толстые линзы очков под небрежно зачесанной вбок седой шевелюрой.

— В Новочеркасске все прошло как надо, не так ли? — огрызнулся Суслов. — Да ты и сам, помнится, выступал за крайне жесткие меры!

— Саша, ну зачем так? — попытался сгладить ситуацию Брежнев. — Я разговаривал с секретарем Союза писателей Фединым, он твердо заверил меня в поддержке со стороны ответственных авторов.

— Синявский