Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray

Верочка плакала от стыда и желания, ее грудь под тонким батистом ходила ходуном, а щеки пылали огнем. Она ждала боли, ждала грехопадения, о котором шептались старшие подруги, но у Закарии были совсем иные замыслы. Лишать эту благородную пташку невинности прямо сейчас было бы грубой ошибкой: цельная честь генеральской дочери оставалась ценнейшим козырем для будущих семейных интриг и брачных комбинаций.

Куда слаще было растерзать ее разум запретным огнем, оставив плоть формально нетронутой.

Его пальцы ловко распустили шелковый пояс платья, взметнув легкие батистовые юбки к самой талии. Тончайшие кружевные панталоны обнажили гладкие, точеные девичьи бедра, чистые и белые, как первый снег.

Вера испуганно свела колени, сжав пальцы на обивке дивана:

— Князь… пощадите… умоляю… что вы делаете…

— Тише, глупая, — низкий, рокочущий голос Захара парализовал ее сопротивление сильнее железных оков. — Я не трону твоей чести. Но ты узнаешь, каково это — сгорать дотла.

Его широкая ладонь властно развела ее бедра в стороны, не позволяя закрыться.

Захар опустился на колени у края дивана, и его горячие губы обожгли нежную кожу на внутренней стороне ее бедра. Верочка вскрикнула, запрокинув голову и впиваясь ногтями в бархат. Он поднимался выше, покрывая поцелуями ее дрожащую плоть, лаская языком натянутые связки, обдавая жаром самый сокровенный рубеж, но не пересекая священной границы.

Его пальцы, смазанные каплей эфирного масла, двигались с дьявольской, виртуозной точностью, нащупывая трепетный бутон ее зреющей чувственности.

Вера металась по подушкам, кусая губы до крови, чтобы не закричать на весь пустой особняк. Ее тело выгибалось дугой, навстречу каждому новому прикосновению, каждый мускул звенел от чудовищного напряжения. Похоть, незнакомая и дикая, разрывала ее юное существо на куски: она хотела, чтобы он прекратил эту пытку, и одновременно умоляла его продолжать, не смея даже свести ноги.

Когда Захар накрыл ее чресла своим телом, прижимаясь тяжелой твердостью сквозь сукно панталон прямо между ее бедер и задавая ритмичный, давящий темп, разум девочки окончательно помутился.

Она забилась под ним в исступленном припадке оргазма, захлебываясь беззвучными слезами, содрогаясь всем телом от первой в жизни, сокрушительной вспышки женской разрядки. Волна наслаждения накрыла ее с головой, выжигая остатки рассудка и оставляя лишь звенящую, влажную пустоту в истощенных членах.

Захар не спеша поднялся, оправил сюртук и провел ладонью по мокрому от слез и пота лицу девушки, стирая морок боли.

Верочка лежала на диване, не в силах пошевелить даже пальцем, прижимая край платья к груди и глядя на своего мучителя расширенными, темными глазами, в которых больше не было наивности — лишь бездонная, рабская покорность перед хозяином ее плоти. Честь осталась нетронутой, но душа ее отныне принадлежала преисподней до последнего вздоха.

В прихожей внизу гулко хлопнула входная дверь и раздался знакомый бас генерала, отряхивающего снег с шинели:

— Верочка! Захар! Вы где там застряли? Государь дал добро на наши кавказские планы! Подавайте шампанского к столу!

Захар подошел к роялю, взял с подноса остывшую чашку кофе и с безмятежной улыбкой повернулся к дверям гостиной, готовый слушать августейшие новости.

Верочка едва успела одернуть персиковый подол и смахнуть с ресниц горячую слезу, когда тяжелая дубовая створка с грохотом распахнулась.

Генерал-губернатор ввалился в гостиную подобно майской грозе. Сняв расшитую плюмажем треуголку, граф швырнул ее на диванчик у входа, расстегнул крючки парадного воротника и шумно, по-хозяйски выдохнул, оглашая залу трубным басом:

— Победа, Захарушка! Полная и безоговорочная виктория в кабинете государя! Ну-ка, где тут у нас хрусталь? Верочка, егоза, вели откупорить «Клико» из погреба, да поживее!

Девушка, стоявшая у рояля с опущенной головой, вздрогнула всем телом. Ее щеки залила краска такой густоты, что батистовый воротничок казался ослепительно белым на фоне пылающей кожи. Она не смела поднять глаз ни на родителя, ни на сидевшего в кресле гостя. Присев в скомканном, торопливом реверансе, генеральская дочка пролепетала нечто невнятное о внезапной головной боли и, шурша юбками, стрелой выскользнула за боковую портьеру, ведущую на девичью половину дома.

Суходольский лишь снисходительно хмыкнул ей вслед, потирая натруженную поясницу:

— Эка дикарка выросла. Чуть офицер с крестами на порог — она уж и в слезы, и в краску. Стыдлива не по летам, чисто монашка смольного пострига. Ну да ничего, девице скромность к лицу, не то что нынешним столичным вертихвосткам.

Захар проводил беглянку ленивым, насмешливым взглядом, пригубив остывающий мокко.

Стыдливость смолянки была превосходным спектаклем для старого служаки. Папенька и в кошмарном сне не мог вообразить, как эта «монашка» пару недель назад, во время затяжного балтийского ливня, извивалась на шелковом ковре турецкой диванной, пока Захар властно брал ее сзади, вбивая тонкие девичьи пальцы в ворс и приучая горделивую институтку к совершенно иному, запретному руслу наслаждения. А уж памятный вечер, когда вернувшаяся из пассажа мачеха, Елена Сергеевна, застала падчерицу в объятиях княжича и вместо скандала сама соскользнула с плеч в расстегнутое платье, превратив сонный губернаторский будуар в ненасытный вертеп на троих, и вовсе довел бы генерала до апоплексического удара.

Но для древней сущности Закарии вся эта возня в шелках и кринолинах оставалась лишь мелкой разрядкой.

Утолить голод смертной оболочки, сбросить статическое напряжение плоти, испить до капли чужое слепое обожание — не более чем гигиеническая процедура для демона. Смертные самки быстро приедались со своими вздохами, ревностью и девическими страхами.

Настоящий, ни с чем не сравнимый экстаз таился совсем в иной плоскости.

Власть.

Перекраивание границ на замшелых картах генерального штаба, перемалывание миллионов рублей в жерновах монополий, стравливание монархов и создание железных чудовищ, способных диктовать волю целым цивилизациям — вот истинное вино богов и владык преисподней. Этот терпкий, обжигающий привкус абсолютного господства не способен понять ни один сластолюбец; его может оценить лишь равный хищник или тот, кто дерзнул возвыситься над человеческой природой.

— Бросьте вы девичьи капризы, Валериен Платонович, — княжич мягко улыбнулся, отставляя чашку и поднимаясь навстречу графу. — Лучше поведайте, чем дышит государь. Судя по вашему победному виду, кавказский узел решено рубить под корень?

Суходольский самолично свернул золоченую проволоку с пузатой бутылки, с глухим хлопком вогнал пробку в лепной плафон и щедро плеснул пенящееся вино в две широкие чаши.

— Рубить, Захар! И рубить сплеча! — граф протянул бокал юноше, а свой осушил едва ли не в два глотка, отерев седеющие усы тыльной стороной ладони. — Государь устал терпеть унижение. Сколько можно сидеть на Черном море с привязанными руками?! Парижский трактат превратил нас в нищих просителей на собственном пороге! Государь дал тайное соизволение: готовить операционный план по