Не время умирать. Назад в ГДР. Часть 2 - Иннокентий Белов

Я зачёркиваю семь одной чертой и пишу «06.00». Ставлю рядом короткую подпись. Название товара не трогаю.

Одинцов следит за ручкой.

— Головки оставляете?

— Вы написали по смыслу? — интересно мне.

Он впервые за разговор смотрит прямо на меня.

— Я мог понять неправильно, — решает все же объяснить свой случайный выбор, хотя теперь точно знает, что написано в нашей четвертой накладной.

Фогель где-то прочитал содержимое конверта и тут же позвонил Одинцову второй раз.

— Могли, — соглашаюсь я.

Я подписываю задание. Нажимаю сильнее, чем обычно, чтобы подпись прошла через обе копировальные бумаги. На третьем листе проступает «А. Соболев» и хвост исправленной двойки.

Одинцов вынимает копирку, проверяет все экземпляры и ставит штамп на верхнем. Второй кладёт в папку бухгалтерии. Третий оставляет возле журнала.

— Его тоже подшейте, — говорит он. — Для транспортной группы на заводе достаточно заявки Шольца.

— Фрау Зайферт закрывает выезд по своему экземпляру, — отвечаю я. — Она потребует цель и подпись исполнителя.

— У неё есть железнодорожный акт.

— А у представительства есть серьезные расходы до Шёнефельда и обратно. Если экземпляры разойдутся, бухгалтерия вернёт оба.

Одинцов знает порядок лучше меня, именно поэтому спорить ему неудобно. Он берёт третий лист, ставит внизу маленький штамп канцелярии и расписывается в графе выдачи копии. Его подпись короткая, две буквы и дата.

— Передайте Зайферт завтра, — говорит он.

Я отдаю лист Ковальчуку. Майор складывает его один раз, не скрывая название товара.

— Утренний звонок был во сколько? — спрашивает он.

— Около половины двенадцатого.

— А форма выписана вчера.

Одинцов закрывает большой журнал.

— Поездка началась до звонка. Задание должно предшествовать поездке. Или вы хотите оформить нарушение режима отдельным рапортом?

В его голосе нет угрозы. Он предлагает второй правильный документ взамен первого неправильного. Рапорт действительно нужен, если сотрудник выехал за пределы города без оформленного задания. Одинцов не придумал нарушение, он только вовремя нашёл для него форму.

— Пока закончите эту, — говорит Ковальчук.

— Я закончил.

Одинцов убирает верхний экземпляр в папку. Ложная цель поездки исчезает между настоящими расходами на билеты, бензин и гостиницы. Через месяц бухгалтер пролистает строку, проверит сумму и не станет искать какую-то непонятную ему измерительную головку. Если бумага понадобится не бухгалтеру, найдут и строку, и моё исправление времени, и подпись.

Это заложенная мина под меня и поездку, она ждет проверяющего.

Я забираю ящик с инструментом.

— Борис Сергеевич.

— Да?

— Тане больше не звонили?

Вопрос возникает не по плану. Возможно, я задаю его потому, что на столе лежит старая квитанция. Возможно, хочу увидеть, как быстро Одинцов перейдёт от ловушки, расставленной на меня, к своей обычной работе.

— Не звонили. Телеграмму доставили в субботу утром. Ответа не было.

Он находит квитанцию, ставит на ней номер дела и подшивает в другую папку.

— Если командировку продлят ещё раз, лучше позвоните сами. Между восьмью и девятью линия свободнее.

Совет звучит так, будто последнего часа не было. Люди, работающие вместе, редко получают право полностью прекратить обычные разговоры после первой серьёзной лжи.

Я выхожу в коридор следом за Ковальчуком.

За дверью актового зала репетируют песню к Первому мая. Кто-то берёт слишком высоко, кто-то вступает раньше, но вместе получается громко и почти стройно. Внизу тётя Зина всё ещё отвоёвывает гвоздики у автобуса. В кабинете Гурьева сейчас решают, что делать с Фогелем и звонком из Берлина.

Почти две недели назад Андрей Соболев оставил в этой комнате синюю копию настоящего счёта, но к утру она исчезла. Попала к Вайсу, запустила процесс и потом нажала на спусковой крючок пистолета в «Цур Линде».

Сегодня комната встретила меня названием товара, которое четыре человека придумали несколько часов назад за закрытой дверью.

Теперь в серой папке Одинцова лежит лист с моей подписью и ложью, которую те же четыре человека придумали несколько часов назад. Одинцов играет в долгую и уверен, что вскоре моя ложь вызовет много вопросов. А он будет здесь совсем не при чем.

Мы поставили капкан на его курьера. Одинцов первым положил в него бумагу на меня.

В коридоре Ковальчук разворачивает третий экземпляр. Штамп канцелярии лёг поверх буквы в слове «вагонного», подпись Одинцова стоит ниже моей.

— Он явно хотел, чтобы вы исправили название, — говорит майор.

— Или подписал.

— Вы подписали.

— И получили его экземпляр. Это важно, — уверен я.

Ковальчук убирает лист во внутренний карман.

— Это ещё не доказательство связи с Фогелем, — напоминаю ему я.

— Нет. Фогель мог звонить по работе. Одинцов мог придумать товар сам. Номер мог оставить вчера случайно, согласен со мной Ковальчук.

— Слишком много «мог».

— Для задержания мало. Для следующего разговора уже достаточно, — признает Ковальчук. — Ждем расшифровки разговоров от Рата. По ним станет многое ясно.

Из кабинета машинисток выходит уборщица и просит нас не стоять возле ведра. Мы отходим к окну. Во дворе водитель сливает воду из радиатора старого автобуса, значит, он уже никуда не поедет.

— Или, наоборот, готовят к празднику, — говорит Ковальчук, будто подслушав мои мысли.

Теперь время встает на растяжку, кто успеет раньше, наша накладная выстрелит у Пуллаха или произойдет голосование в Бонне?

Заговорит Фогель и сдаст Одинцова или раньше здесь появится проверяющий из Москвы или Берлина, который отправит меня в Советский Союз? С отрицательным итогом по моей деятельности и последующим увольнением из комитета?

Правда, все изменится только для меня, расследование по Одинцову и Вайсу доведут до конца Гурьев, Ковальчук и Рат с Лоренцом. В их способности и служебной цепкости я полностью уверен.

У Пуллаха теперь лежит накладная на никогда не существовавшую поставку. У Одинцова лежит командировочное задание на не существовавший товар. Под обеими бумагами стоит одно имя.

А. Соболев.