Александр Авраменко - Мы всякую жалость оставим в бою…

Как автомат я вхожу в гостиницу, поднимаюсь в свой номер. Горничная смотрит на меня с испугом, видно тоже чувствует, как кот.

— Фрау, прошу, мне в номер бутылку шнапса.

— У Вас что-то случилось, герр оберст? Какое-то горе?

Ах, эти участливые немки.

— Да фрау, горе.

Через пять минут у меня бутылка шнапса. Наливаю себе полный стакан, еще один — на помин души комдива «Князь Пожарский». Понеслась…

…Минут через сорок у меня нет шнапса, но нет и хмеля, а самое главное — нет больше желания пить в одиночку. Я вызываю горничную и прошу присмотреть за котом, пока я где-нибудь поужинаю. Заодно прошу назвать мне ресторан, откуда не выкидывают пьяных. По крайней мере — сразу. Помявшись, он рекомендует мне «Кабачок мамаши Хоффмайер». Она сообщает мне так же, что там имеются «эти девицы», и добавляет, что хотя она, лично, не одобряет подобное поведение, но считает, что для мужчин, особенно, если у них горе, которое нельзя залить водкой, «эти девицы» — весьма сильное лекарство. Спасибо тебе, добрая душа. Пойду в кабачок, авось, если там есть «эти девицы», там найдется и пара-тройка желающих выпить с офицером. Или дать офицеру в морду. Или получить от офицера по морде — как получится…

…Обстановка в кабачке вполне в духе чертовой свадьбы. Что-то громко и немелодично наяривает оркестр на эстраде. Дым сизыми клубами плавает под потолком. Несколько пар то ли танцуют, то ли бьются в падучей. За одним из столов поют, явно не то, что играет оркестр. Официанточка в чрезвычайно обтягивающем платье предлагает мне стол рядом с эстрадой. Нет, сегодня это не для меня. Вон тот, фройляйн, в углу. Благодарю.

Заглядываю в меню.

— Извините, фройляйн, а что значит «мясо по-русски»?

Она удивлена моим вопросом, безошибочно узнав во мне русского, но, как и положено вышколенной немецкой официантке, без запинки рапортует:

— Маринованное мясо, жаренное на вертеле. В качестве гарнира могу порекомендовать картофель пай и пикули.

Дивно. Значит, шашлык — это «мясо по-русски»? Ну-ну.

Я заказываю жаркое в горшочке, салат с ветчиной, сыр, и бутылку коньяку.

— И пока готовят заказ, фройляйн, не могли бы вы принести мне стакан русской водки?

— Конечно. Стакан русской водки и… — она выжидающе смотрит на меня.

— И еще один стакан. — Я усмехаюсь. — Уговорили, фройляйн.

Ей мой заказ кажется странным, но, видимо, она видывала и не такое. Через минуту у меня на столе два стакана водки. Залпом выпиваю один. Прислушиваюсь к ощущениям: не помогает. Будь оно все проклято, не помогает!..

Медленно, по-немецки, выцеживаю сквозь зубы второй стакан. На столе появляется мой заказ. Я принимаюсь за еду и коньяк. Еда хороша и коньяк не плох, но это я отмечаю как-то отрешенно, что ли. Сейчас у меня такое настроение, что если бы я пил самый поганый самогон и заедал его старой автопокрышкой, мне было бы все равно. Я не пьян, но сознание медленно подергивается какой-то белесой дымкой. Все мне чудится, что вот сейчас подойдет Борис Владимирович и скажет…

— Здравия желаю, господин штабс-капитан. Осмелюсь доложить: курсант Хенске находится в увольнении!

Я резко встаю и оборачиваюсь. Стоящий передо мной молодцеватый … э-э как тебя… оберштурмфюрер было отшатывается от моей драконьей внешности, но быстро берет себя в руки. Я знаю его. Вилли Хенске, мой курсант из Камы. Хороший парень и курсант толковый. Помнится, командиром отделения был… Это — вовремя. А то я один тут совсем в алкоголика превращусь…

— Какими судьбами, дружище?! Присаживайся! Рассказывай!

Он несколько смущен:

— Герр оберст, я не один. Со мной товарищи.

Пытаюсь разглядеть тех, о ком он говорит, но глаза что-то отказывают.

— Уместимся?

— Так точно!

— Так тащи их сюда, курсант. — Взмахом руки я подзываю официантку. — Фройляйн, мясо по-русски на всех, пару бутылок коньяка и пару бутылок водки. Холодную закуску из расчета на… — я быстро пересчитываю всех подошедших к столу эсэсманов, — на пятерых пьющих офицеров.

Подошедшие представляются. Оказывается, это мои недавние соседи по фронту. За это надо выпить.

Вилли смотри на наполненную рюмку, накрытую куском хлеба.

— Герр оберст, извините, но кого Вы поминаете? Мы его знаем?

Хорошие ребята, душевные.

— Вряд ли знаете, но слышать — слышали. Моего прежнего комдива, генерал-майора Анненкова. — Я встаю. — Вечная память павшим героям!

— Вечная память, — отзываются эсэсманы…

Офицерская пьянка набирает обороты. Хорошо, когда встречаешь друзей или, хотя бы, хороших товарищей. Из немцев я бы хотел сейчас видеть Макса, но и Вилли со товарищи годится.

Мы приканчиваем шашлык, и теперь заказываем свиные ноги. Тоже очень хорошая закуска. Минут пять тому назад мы с большим чувством допели «Мы — кайзерова конница», а теперь, с не меньшим воодушевлением выводим:

Не все из сидящих за нашим столом знают русский в достаточной мере, чтобы петь песни, но энтузиазм и количество выпитого с лихвой восполняют пробелы языкознания.

Эт-то что за новости?! Это кому там не нравится наша песня?! Да ты у меня сейчас сам эту песню десять раз пропоешь, причем стоя на голове, шпак несчастный! Да не надо, Вилли, не утруждай себя, я и один ему растолкую… Не может быть! За столиком вместе с невежей сидит… Точно, она! Марика Рекк, та самая, с которой я познакомился еще в Крыму, в то, памятное, последнее мирное лето, когда добывал для Шрамма госпожу Серову. Она мне тогда так понравилась, что я даже, грешным делом, пожалел, что вместе с женой отдыхаю… А, ну-ка…

— Фройляйн, скажите, у вас есть цветы? — обращаюсь я к проходящей мимо официантке.

Она кивает.

— Какой бы цветок Вам хотелось, герр оберст?

— Розу, белую.

— В петлицу? — уточняет официантка.

— Да нет, обычную, на длинной ножке.

— Сию минуту, — она торопится уходить, но я останавливаю ее.

— Момент, фройляйн. Пришлите-ка мне кого-нибудь из оркестра.

Официантка быстро исполняет заказ. На столе лежит пышная белая роза, а около меня стоит огромный, расплывшийся дирижер. Интересуюсь, знает ли он вальс из фильма «Опрокинутый мир»? О, да, конечно, он знает. Протягиваю ему пятьдесят марок.

— Сыграйте мне этот вальс, но начнете в тот момент, когда я подойду во-он к тому столику, понятно?

О, да, ему понятно. Правда, он считает своим долгом предупредить, что фройляйн Рекк очень разборчива в знакомствах, и может отказаться, но я твердо сообщаю ему, что это — мое дело. Кивнув, он уходит к оркестру.