Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

Вся троица напомнила профессору котят в корзинке. Не взрослых, не героев своих сложных страстей, не знаек, что накануне пытались загнать в угол саму квантовую механику, а просто трёх измученных, согревшихся друг о друга ребятишек.

Новосельцев тихо выдохнул носом, чтобы не рассмеяться вслух.

И тут, совершенно некстати, вспомнилась старая фронтовая байка – вернее, полуанекдот-полулегенда, из тех, которые всегда рассказывают с оговоркой: «Не уверен, правда ли, но хорошо придумано!»

Как Мехлис якобы пожаловался Сталину, что маршал Рокоссовский каждую неделю меняет фронтовую жену, и спросил, что будем делать. А Сталин помолчал, помолчал, да и сказал: «Завидовать будэм!»

Виктор Сергеевич прикрыл рот ладонью.

«Ну надо же, – подумал он, восхищаясь. – Они ведь обе его любят!»

Мысль была не осуждающая. Скорее изумлённая, даже немного завистливая, но без злости, без пошлого ханжеского морализаторства.

Ему вдруг стало ясно, что здесь не лёгкая дачная шалость, не подростковая игра и не дешёвая победа Андрея над обстоятельствами. Тут крылось нечто иное, гораздо более сложное и глубокое. Нечто, с чем взрослые люди обычно справляются хуже, чем эти трое.

Ясмина Акчурина – умница, «перебежчица», его несостоявшаяся звезда ПМ/ПУ – лежала сейчас беззащитно, как школьница, но во сне всё равно будто стерегла Андрея ладонью.

Новосельцев понятия не имел о Ясином дворянстве и не мог знать, какая старина стоит за её гордой, сухо звенящей татарской фамилией, но угадал правильно: не простая была фамилия. И сама девушка очень даже не простая. В ней чувствовалась порода – не та, что выставляют напоказ, а та, что проявляется в прямой осанке, ясной голове и упрямой привычке доводить задуманное до конца.

Тамара Эрнестовна Гессау-Эберляйн спала с другого боку Андрея – девочка с такой родословной, что половина факультета действительно поперхнулась бы чаем, если бы знала подробности.

Но сейчас в Томе не было ни теней Коминтерна, ни легенд о разведчиках, ни тяжести личной судьбы. Была только красивая, осиротевшая, упрямая девочка с длинными тёмными волосами – и она тоже не отпускала Соколова.

А сам Андрей между ними выглядел не победителем вовсе. Скорее человеком, которому, вместо награды, выдали задачу повышенной трудности. Со звёздочкой.

«А мне такое и не снилось», – честно подумал Новосельцев.

Он осторожно отступил от двери.

На кухне вода уже начинала шуметь в чайнике. Виктор Сергеевич засыпал кофе в турку, поставил её на вторую конфорку и невесело усмехнулся.

– Завидовать будем, – сказал он почти беззвучно.

Потом подумал и добавил уже про себя:

«И не мешать!»

Кофе поднялся тёмной пузырчатой шапочкой. Новосельцев быстро снял турку с огня, налил себе полчашки и сел у окна, глядя, как лучи солнца за домом медленно перебирают жухлые кустики черники и вереск под соснами.

В спальне всё ещё замирала тишина. И это, пожалуй, было правильно.

Минут через десять доплыли звуки дремотного шевеления. Кто-то сонно вздохнул, потом скрипнула тахта… Донёсся невнятный шёпот… Виктор Сергеевич разобрал только сердитое: «Ну, убери локоть!» и тихое: «Сама убери!»

Он улыбнулся.

Лёгкие, ломкие шаги – и на кухню явилась Ясмина.

Волосы у неё были взъерошены, лицо ещё сонливое, глаза полуприкрыты, но взгляд уже обретал прежнюю цепкость.

– Доброе утро, Виктор Сергеевич, – сказала девушка, зевая и деликатно прижимая ладонь к губам.

– Доброе, Ясмина Рамиловна! – пропел Новосельцев. – Кофе?

– Очень.

Профессор молча налил ей остаток из джезвы, разбавил кипятком и подвинул сахарницу. Обхватив чашку обеими руками, Яся сделала осторожный глоток, немного помолчала, словно в лёгком раздумье, и вдруг спросила:

– Виктор Сергеевич, а можно уточнить?

– Я так и знал, – горестно вздохнул Новосельцев. – Нормальные люди утром спрашивают, где умыться. Желающие странного спрашивают про квантовую механику!

– Где умыться, я уже нашла, – фыркнула Яся. – А вот про квантовую механику – нет.

– Спрашивайте, Шахерезада Рамиловна, – вздохнул профессор с нарочитой обречённостью.

Девушка заспанно улыбнулась.

– Вы вчера за шашлыком рассказывали про копенгагенскую интерпретацию, про коллапс волновой функции в момент измерения. А потом мы долго обсуждали другую трактовку – без коллапса, с ветвями, с мультиверсумом. Вы её никак не назвали. А у неё, вообще, есть автор?

Новосельцев посмотрел на неё поверх чашки.

– А как же! Есть, конечно.

– А кто?

– Один быстрый разумом американец. Хью Эверетт. – Профессор повёл чашкой, переходя на доверительный тон. – Я услышал про его теорию год назад – по «Голосу Америки», из передачи «Наука на переднем крае». Ну-у… Идея красивая, но, мягко говоря, не всеми любимая.

Яся совсем проснулась.

– Почему?

– Потому что физики не любят, когда им предлагают отказаться от коллапса, но взамен дают целую Вселенную, которая ветвится при каждом измерении!

– Ветвление – всего лишь абстракция! – отрезала девушка. – Но даже это честнее, чем загадочный коллапс!

– Ну-у… да, возможно, – промямлил Новосельцев, уходя от пугающих истин. – А, быть может, это просто более грандиозный способ спрятать ту же самую загадку! Тут всё зависит от того, как посмотреть…

Яся поставила чашку на стол.

– Э-ве-ретт, – медленно повторила она.

– Не записывайте на скатерти, – предупредил Новосельцев. – Жена убьёт.

– Я запомню.

– Не сомневаюсь.

Ясмина посмотрела на него уже почти бодро.

– А где можно найти работу мистера Эверетта?

Новосельцев вздохнул.

– Вот теперь и утро окончательно перестало быть томным…

Суббота, 28 июня. День

Ленинград, улица Чапыгина

Лето шло своим чередом, цвело и пахло, сияло бездонной лазурью и шелестело глянцевой зеленью. Солнце уже не висело сонливым малиновым шаром, а калилось, как и подобает жёлтому карлику, вскатываясь вверх, до самых высот – и припекая, выпивая росу, рассыпаясь тысячью бликов по каналам и рекам великого города.

Тамара Максимова всей грудью вобрала свежий летний дух, и толкнула высокую дверь телецентра – дробное стаккато её каблучков заметалось эхом между колонн-простенков.

Сегодня за ней числится трудовой подвиг, улыбнулась Тамара – как-никак, заехала в студию в свой законный выходной, верная завету классиков: «Понедельник начинается в субботу!»

Начальство обычно хвалило их с Володей: «Отчётливо работаете, товарищи!», хотя и с опаской – уж больно независимой была эта парочка телеведущих. Мало того, они ещё и фонтанировали идеями – необкатанными на советском ТВ, не согласованными в Москве. Взять ту же телеигру «Один за всех и все за одного»… Хотя, ладно, эту передачу уже больше десяти лет крутят на ЦТ, все привыкли, но начали-то Максимовы! А телемост «Янтарный ключ» – для Ленинграда,