Смейся! 2 - Денис Ратманов

Менты защелкнули наручники на его руках; Елагин расплакался:

— Можно хотя бы переодеться?

Вопрос остался без ответа; бывшего одногруппника увели в машину. Вот Воеводина обрадуется, что у неё в мастерской останется пять человек и ни одного парня! Бедная Марина Суреновна, Абоян ей группу развалил.

Когда Саматова, Абояна и Елагина вывели, Наташа и Пашка обосновались на кухне. Заглянул Евгений, потёр руки, раскрыл навесные шкафы в поисках съестного и разочарованно сказал:

— Эх. Хоть бы печенья купил, девушку угостить… Ладно. Теперь к делу.

— Мне нужно ехать в отделение? — жалобно пролепетала Наташа.

— Нет.

О, это лучшее, что она услышала за последнюю неделю!

— Ваши прогнозы? — спросил Паша.

— Больше всех рискует девчонка, которая подсыпала клофелин, — честно признался он. — Но мы поработаем с ней, думаю, ей не хочется попасть под статью, и она грамотно переведёт стрелки.

— Что грозит зачинщику?

Евгений честно ответил на Пашкин вопрос:

— Что угодно. От реального срока, но небольшого, не более трёх лет, до штрафа за моральный ущерб. Мы постараемся отработать по максимуму. Уж больно тип отвратительный, и методы у него слишком низкие.

Подумав немного, он сказал:

— Родись он в богатой семье, в политику пошёл бы. Вот уж где он был бы как рыба в воде.

— Как опарыш в гное, — проворчал Пашка.

— Да! — улыбнулся Евгений, позвал парней в кухню. — Вы выступите свидетелями?

— Я тут ненадолго, — сказал Тимофей. — На соревнования приехал, Горгоцкий моя фамилия. Но, если сегодня‑завтра, то всегда рад.

Алекс с Олегом переглянулись и дали согласие, Пашка тоже не стал возражать. Потом все удалились в спальню. Там зазвучали приглушённые голоса, Наташа осталась одна, и на неё напали мысли. Саматов больше не будет её доводить, но оказалось, он — всего лишь инструмент, а главный гад Абоян. Она прогуляла два дня, Воеводина по головке не погладит. Каролину вызовут в отделение, как она себя поведёт? Наташа ведь с ней не посоветовалась, подставила её. Позвонить, сказать? Так номера её нет…

Завтра надо в институт…

Наташа представила, что встаёт утром, зевая, тащится на метро, потом идёт в мнститутский двор… От одного вида двора её передёрнуло. Сколько там случилось дерьма! Травля одногруппников, Гуссман и Лебедев. Ещё объясняйся, чего парни попали в ментовку. Интересно, пройдёт ли это отвращение к театральному?

Из мыслей её вывел хлопок двери. Вернулся Пашка, сказал:

— Олег и Алекс уехали домой, Тимофей остался. Он, как и мы, одарённый, и у меня к вам разговор. К обоим. Сейчас Тим принесёт сладкое и кофе, а то как‑то кисло.

— Кисло, — кивнула Наташа, поведя плечами.

Пашка накрыл её руку своей. Какая у него ручища вымахала! А совсем недавно бегал назойливый карапуз, ревел всё время, отбирал её игрушки и ломал кукол…

— Помнишь Машку мою? — проговорила она, чтобы отвлечься и разрядить обстановку. — Немецкую куклу в вельветовом костюме, у неё ещё волосы короткие вьющиеся, ты выколол ей глаза и оторвал руку. Зачем? Мне крёстная её на пять лет подарила, я так плакала!

Пашка задумался и выдал:

— Это было не назло. Мне было интересно, как так сделано, что у неё открываются и закрываются глаза, вот я её и разобрал, до сих пор помню, как скальп ей снимал, ну, то есть голову вскрывал. Ничего так и не понял. А руку… мне было интересно, как долго её можно крутить. Потом ты меня стульчиком по голове ударила.

— А меня отец избил и запер в туалете.

После минутного молчания Наташа продолжила:

— Помнишь, как мы узнали, что ничего нельзя совать в розетку? Я спросила почему, мать не ответила, отец наорал…

— И мы решили проверить, — вспомнил Пашка. — Ты знала, что ток и железо — опасно, взяла плоскогубцы с пластмассовыми ручками, шпильку и…

— Заискрило, и свет погас! Страшно было. Нам потом влетело, не помнишь?

— Как искрило, помню, остальное — нет, мне четыре года было.

И снова молчание. Наташа будто выстраивала мостик из воспоминаний в их общее прошлое, чтобы снова почувствовать родство с Пашкой, но не получалось, он был подозрительно отстранён, и она начала нервничать. Что ещё случилось? Вот это молчание — зачем? Ей и так тяжело.

— Тяжело тебе? — спросил Пашка, будто прочитав мысли, и сам же продолжил: — Дар — это всегда тяжело, не все справляются. От него можно отказаться, если совсем невмоготу.

— Как? — заинтересовалась Наташа. Пашку она не читала. Училась держать все эмоции под контролем.

— А ты хочешь? — удивился он.

Наташа прислушалась к себе. Хочет ли она стать такой, какой была раньше? Это всё равно что сказать человеку, который видит в цвете: «Цвета слишком яркие, слишком раздражают, давай снова сделаем мир чёрно‑белым?» Или музыканту с абсолютным слухом: «Ты не накопил на машину, ездишь в автобусах и метро, ходишь мимо кафе, слушаешь попсу, и тебе от этого больно. Давай заберём у тебя абсолютный слух, тогда и эта боль уйдёт». «Твои стопы бьются о камни, тебе больно, давай отрежем тебе ноги, садись в инвалидную коляску».

— Нет! — испуганно воскликнула она. — Ни за что! Я тогда буду птицей со сломанными крыльями. Вроде и живу, а не взлететь. Когда птица — птенец и не знает неба, у неё забрать нечего, но после того, как встанет на крыло, забрать небо — всё равно что у человека ноги.

Хлопнула дверь, и Наташа замолчала. Вошёл Тимофей с тортиком в руках и пакетиками кофе. Наташа вскочила к плите, но Пашка усадил её и принялся хозяйничать сам.

— Присаживайтесь. Разговор предстоит долгий и странный. — Он глянул в окно.

Наступила ночь, но из‑за городских огней было светло. Доносилась музыка, лошадиное ржание и взрывы хохота. Вспомнился рассказ Милого, как Игорь угнал коня, и стало тошно.

— Как дела? — спросил Тимофей у Наташи, понял, что ляпнул глупость, заёрзал. — А я на соревнования приехал. Общероссийские! Тренер говорит, у меня все шансы победить, если не будет договорняка.

— У вас есть договорняки? — из вежливости спросила Наташа.

— Да, постоянно. А не ляжешь — пшёл вон из спорта. И в футболе, и везде грёбаные договорняки, — последнее он чуть ли не прорычал, и его глаза налились яростью.

— Спортсмен — больше не сила и ловкость, а бренд, — объяснил Пашка.