Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray
Забрав со стола царский рескрипт, даровавший ему диктаторские полномочия на западных рубежах, Захар Натанович отдал безупречную воинскую честь и развернулся к выходу.
Когда тяжелые двери кабинета захлопнулись за его спиной, на губах древнего владыки бездны играла тонкая, победоносная улыбка. Смертный царь наивно полагал, будто отправляет верного слугу на усмирение провинциального бунта. Он не ведал, что только что собственноручно вручил архивариусу преисподней ключи от всей военной машины империи, открыв дорогу к эпохе, где железо, кровь и адское пламя навсегда переплавят судьбы этого мира.
К пяти часам утра метель над Невой улеглась, уступив место тяжелой сизой хмари. Город еще спал тем тревожным, промозглым сном, в котором вязнут столичные окраины на исходе зимы, когда затертые полозья саней свернули с Сампсониевского проспекта в узкий тупик Выборгской стороны.
В ангаре свет не гасили вовсе. Копоть керосиновых ламп и красноватый отблеск горнов пробивались сквозь замазанные известью окна, а на снегу у ворот чернели свежие масляные пятна.
Захар Натанович сбросил соболью полость и легко спрыгнул на мерзлую брусчатку. На юноше все еще сидел ослепительный мундир флигель-адъютанта, только теперь на шее тускло светился в полумраке белый эмалевый крест Святого Георгия третьей степени, да на широком золоченом аксельбанте осела морозная крупка. Вид княжича, явившегося прямо из царского кабинета в прокопченное заводское нутро, заставил часового казака у калитки вытянуться так, что затрещали ремни патронташа.
Внутри стоял гулкий, металлический перестук.
Посреди цеха высился «Ермак». Тяжелый броневик за последние трое суток изменился до неузнаваемости: путиловские листы брони сели на шпангоуты мертво, швы были зачеканены медью, а на плоской крыше кабины уже зияло круглое, смазанное солидолом посадочное кольцо с шариковыми подшипниками в палец толщиной.
На верстаке у стапеля, разложенный на куске чистого брезента, лежал первенец нового оружейного века.
Барон Карл Федорович фон Дризен стоял над ним со штангенциркулем в руках, осунувшийся, с темными кругами под воспаленными глазами, но в его позе сквозило почти религиозное исступление. Рядом старый Готлиб Христианович вытирал замшей полированный до зеркального блеска затвор, а Прохор Ильич осторожно, словно хрустальную вазу, придерживал массивный стальной барабан дискового магазина.
— Закончили подгонку личинки? — голос Захара заставил всех троих вздрогнуть.
Мастера разом обернулись. Дризен моргнул, скользнул взглядом по Георгиевскому кресту на шее юного князя, и рот штабс-капитана невольно приоткрылся:
— Ваше сиятельство… Георгий третьей? Сам государь?..
— Пустое, Карл Федорович. Награда за вчерашнее, а нам нужно оружие для завтрашнего, — Захар небрежно сдернул лайковые перчатки и бросил их на край ящика. — Докладывайте по механике.
Готлиб Христианович кашлянул в кулак, поправляя съехавшие на кончик носа круглые очки:
— Все притерли вручную, князь. Личинка затвора встает в пазы с зазором в полсотой доли вершка. Сталь уральская, цементованная, после закалки в льняном масле звенит чище колокола. Газовый регулятор Прохор Ильич отковал точно по вашей развертке: три положения для разной плотности пороха. Но главное… — немец с благоговейным ужасом указал на массивную алюминиевую рубашку ствола с продольными ребрами, спрятанную под тонким стальным кожухом, — эжекция воздуха работает. Мы продували трубу ручным кузнечным мехом: тяга получается зверская, кожух засасывает ледяной воздух с казенной части и выплевывает вперед.
— Значит, пора женить железо с броней, — решил Захар, закатывая рукава белоснежной рубахи и ничуть не заботясь о том, что серебряное шитье мундира коснется машинной грязи. — Прохор, цепляй таль.
Подъемный ворот заскрипел цепями. Полусферический купол броневой турели, весивший добрых пятнадцать пудов, плавно поднялся в воздух и завис над крышей «Ермака».
Следующие два часа прошли в сосредоточенном, злом труде, где не было места титулам. Захар лично направлял тяжелое кольцо погона в пазы, пока кузнец осаживал заклепки пневматическим клепальником, а Дризен затягивал стопорные болты червячного привода.
Когда турель встала на место, внутрь бронекабины завели поворотное кресло стрелка.
Перед подвесным сиденьем легла легкая трубчатая консоль с двумя рукоятками: правая через зубчатый сектор крутила всю башенку по горизонту на триста шестьдесят градусов, левая качала люльку со стволом вверх и вниз. Посередине, прямо на уровне глаз стрелка, устроился окуляр перископического прицела с толстыми цейсовскими призмами, а под правую ногу ушла широкая педаль электромагнитного спуска, связанная с казенником гибким тросом Боудена.
Сам пулемет встал в узкую амбразуру с мягким щелчком защелок. Сверху Прохор Ильич с натугой пристроил круглый дисковый магазин на девяносто семь патронов, тускло блеснувших капсюлями сквозь смотровые прорези.
Конструкция выглядела законченной, плотной и пугающе хищной. Это уже не был неуклюжий бронированный трактор для рытья канав — перед создателями замер идеальный наземный дредноут, готовый смести любую живую силу, дерзнувшую встать на пути.
— Заводи на малом пару, — скомандовал Захар, застегивая манжеты. — Спускаем машину в штольню. Посмотрим, каков наш голос в деле.
Под мастерскими тянулись старые известняковые подвалы, уходившие в сторону Выборгской набережной еще со времен Анны Иоанновны. Прохор распахнул тяжелые наклонные ворота в полу, Дризен влез за руль тягача, и многотонная стальная громада, мягко урча маговодородным блоком, на пониженной передаче сползла по деревянным аппарелям во мрак подземного тира.
Здесь пахло сыростью, вековой плесенью и битым кирпичом. В дальнем конце сводчатого туннеля, саженях в шестидесяти от помоста, стоял щит из двух рядов бревен лиственницы, перед которым рабочие вкопали три чугунные плиты от старых паровозных топок — толщиной в два дюйма каждая. Рядом для наглядности пристроили пару списанных кирасирских панцирей и набитые глиной мешки.
Захар не доверил первое испытание никому.
Княжич легко протиснулся в узкий люк кабины, скользнул в кресло наводчика и опустил веки, настраивая дыхание. Руки сами легли на рифленые рукояти управления. Повернув правую кисть, юноша ощутил, как турель над головой отозвалась плавным, почти беззвучным вращением на шариках: червячная передача работала с маслянистой легкостью, не требуя усилий.
В окуляре прицела, подсвеченном слабым люминофором, четко проявилось перекрестие нитей и матовые силуэты чугунных мишеней.
Внизу, у борта машины, Дризен, Прохор и Готлиб замерли, заткнув уши шерстяными тряпками и прижавшись спинами к каменной стене подвала.
— Начинаем! — крикнул князь сквозь толщу брони.
Нога в офицерском сапоге мягко легла на педаль спуска и вдавила ее до металлического упора.
То, что произошло в следующую секунду, не походило ни на залп батареи, ни на треск штуцерной роты.
Под низкими кирпичными сводами штольни разверзся настоящий ад. Пулемет не стрелял отдельными хлопками — он взревел сплошным, непрерывным, оглашающим все вокруг рыком рвущегося брезента, чудовищной механической пилы, распускающей само пространство.
Из дульного среза вырвался метровый конус ослепительного белого пламени.
Эжекторный кожух ствола мгновенно превратился в вихревую трубу: