Инкорпорация - Валерий Петрович Большаков

– Опять? – Яся очень медленно повернула лицо ко мне. – Дюш, ты ведь сам говорил, что она похожа на меня… Так я была права? Она тебя действительно любила?

Я вдохнул и не сразу смог выдохнуть – горькая память сдавила горло.

– Думаю, да. Теперь уверен, что любила.

– А ты?

– А я был идиотом.

– Дюш, это не ответ…

– Увы, это самый точный ответ! Тогда мне стоило сказать ей: «Яся, выходи за меня!» Понимаешь? – в душе поднималась запоздалая буря эмоций. – Когда близнецы ночевали у меня. Когда ты возвращалась с турниров с охапкой протоколов, усталая, злая – и счастливая. Да и в Пулково мог сказать – те самые слова! Главные! Заветные! И ты никуда бы не уехала. И мы были бы счастливы. Все четверо…

Она долго смотрела на меня. Не сердито. Страшнее – внимательно.

– Ты так и не догадался, что я… она тебя любила?

– Нет. Я был патологически недогадлив. Особенно там, где надо было просто перестать бояться…

Яся медленно и непринуждённо уселась на меня, зажимая бёдрами, и прилегла на мою грудь.

– Значит, если бы я тогда, в сентябре, на Дворцовом мосту, не сказала…

– Ясь.

– Нет, ответь… – её чуткие, нервные пальцы гладили мне шею, пощипывали, шутливо оттягивая, мочки.

А я был серьёзен, даже слишком.

– Если бы ты тогда не сказала, я мог бы и здесь ни черта не понять. Или понял бы слишком поздно.

– Вот дурачо-ок… – вздохнула подруга, и тут же поправилась: – Оба мы дурачки. Хотя… Она просто не смогла переступить через себя.

– Да, – вытолкнул я деревянным языком.

– А я смогла… – прошептала Яся. – И… Скажи, только честно! Я правильно сделала?

Я потянулся к ней, и девушка сама подставила губы для поцелуя.

– Ты спасла меня, Яська! – выдохнул я. – Не историю, не страну, не Андрея Стругацкого. Это всё ещё там, впереди. Сначала – меня!

Пятница, 22 августа. Раннее утро

Коми АССР, Вычегда

Сегодня я вырвался из круговорота будней, из суеты по маршруту «общага-стройка-сельсовет-лесхоз-общага», и чувствовал себя, как тот трудоголик, что вылёживается в отпуске после трёх лет воздержания от досуга.

Я прогуливался по верхней палубе теплохода «Коммунар», малость зачуханного судёнышка-работяги. Мы плыли вверх по течению Вычегды, а навстречу нам сплавлялся лес.

Мы – это я, Кезя, Боб, Андрей Стругацкий и великолепная пятёрка плотников из «Малахита» во главе с бригадиром, заросшим густым курчавым волосом. Бригадира все звали Бородой, а Вадима, его зама – Подбородком. Такой вот невзыскательный плотницкий юмор… Или геологический?

Теплоход сотрясся, в очередной раз наваливаясь на встречное бревно, и я, не дрогнув, дослушал, как оно гулко перекатывается под плоским днищем. В первый-то раз, стоило донестись этому глухому громыханью, мне стало нехорошо, а пото-ом…

Тут это в порядке вещей, хотя, конечно, масштабы лесосплава поражали: кроме тех стволов, что вольно плыли по реке, её берега были буквальным образом завалены бревнами. А глянешь с борта, в прозрачную воду, и видишь, сколько топляка на дне.

Бесхозяйственность в квадрате. В кубе. В энной степени…

– Андрей!

Я узнал тягучий манерный голос – меня звал Вадим, он же «Подбородок». Вадим, опытный йог, непринуждённо сидел посреди надраенной палубы в падмасане, позе лотоса, и жмурился на солнце.

– Собирай своих, прибываем в пункт назначения, – выговорил он нараспев. – Сухой брус со складов доставим прямо на пристань. Борода обещал баржу организовать…

– Лесовозами доставим? – уточнил я.

– Не-ет… По узкоколейке. Наша задача – уложить метров сто путей. И зажжётся зелёный семафор!

– По-моему, мы не договаривались с лесхозом ещё и путейцами подрабатывать! – забрюзжал я, еле сдерживаясь, хотя деваться нам особо некуда: по бумагам, оплата аккордная и тут многое зависело от сроков. Быстрее достроим – больше получим. Поэтому я сорвал с уст моих интеллигентскую печать, и с чувством выругался, опрощаясь.

Вадим не укорил меня даже взглядом, лишь залучился, выполняя напоказ упражнение удияна-бадха: втянул на выдохе живот, а мышцы пресса выпятил вперёд этаким жгутом – и повращал им, издавая булькающие звуки.

Я содрогнулся. Того и гляди, ксеноморф вырвется из просветлённой утробы…

Там же, позже

Рельсы весили под сотню кило, их мы носили вчетвером – брали клещами с двух концов и таскали с платформы на шпалы. Крепились рельсы специальными накладками – карточками, а прибивались костылями. Мы молотили кувалдами, хэкали от натуги и утомлённо отмахивались – уж где-где, а в таёжных дебрях от кровососущих не схоронишься. На солнце житья не давали огромные слепни, а под сенью громадных сосен нападала мерзкая мошка, вовсе недаром прозванная гнусом.

Мы, правда, пользовались ноу-хау из будущего – мешали «Дэту» с ванилином, пугая мошкару. Помогало. Но не избавляло.

– Перекур пять минут, – объявил я, приседая с устатку на штабель, пованивавший креозотом. Андрей плюхнулся прямо на насыпь, нагретую солнцем. Похоже, отсыпали щебень этим летом – ни одна травинка ещё не пробилась.

Стругацкий выцепил из кармана потёртый, мелко исписанный листок – учил местную речь.

– Локта че мичан ныв! – с выражением проговорил он.

– И что это значит? – поинтересовался я, с наслаждением изничтожая слепня.

– «Иди сюда, красивая девушка!» – важно перевёл Андрей.

– А девушка и отвечает, – забасил Борода, докуривая сигаретину. – Мунда тысь ситан ёй! «Иди отсюда, грязная задница!»

Кезя хихикнул, а Стругацкий глянул на него с сожалением.

– Никакого в тебе романтизьму! – припечатал он.

– Перекур окончен, романтики! – тяжеловато поднялся я. – Надо бы приналечь, тогда сегодня уложим последний рельс.

– Уложим! – закряхтел Коточигов. – Никуда он от нас не денется…

Вволю набрав карточек и костылей, мы медленно, с натугой зашагали по шпалам, толкая гружённую тележку. Дальше стало полегче – рельсы шли под уклон, вагонетка катилась резвее.

Впереди шагал Кезя, и Борода буркнул:

– Притормаживай!

– Успею! – отмахнулся Кузнецов.

Вильнув за поворот, узкоколейка резко скатилась под горку – и тележка понеслась. Кезя промешкал какую-то секунду, не смог погасить инерцию – и побежал впереди вагонетки, спасаясь от позванивавших колёс.

Привычка ходить за тележкой по шпалам оказалась вредной – Кузнецов никак не мог сообразить, что он не локомотив и может отскочить с колеи!

– В сторону, дурак! – надрывался Борода. – В сторону!

Картина выглядела, как в дешёвой кинокомедии: тележка летела на огромной скорости, лязгая и грохоча, её раскачивало, карточки и костыли летели по сторонам, а впереди с воплями и матами нёсся Кезя.

Не вписавшись в очередной загиб путей, вагонетка перевернулась, груз разлетелся, а Кузнецов всё ещё мчался по шпалам и ругался.