Дивед - Владислав Артурович Кузнецов

Так казалось — до тех пор, пока в узеньком проходе в середине войска южан не показался совсем уж небольшой отряд с незнакомыми, чёрно-жёлтыми фламулами на копьях. Рисунки на щитах издали было не разобрать — чёрные пятна на жёлтом фоне, да и только.

Впрочем, слухи-то ходили.

По рядам северян побежали тревожные шепотки.

Южане продолжали лупить ножнами о щиты. Потом — заревели десятки туб, и в их пение влился одинокий рожок. Раньше, чем северяне сообразили, что происходит — над рядами южан, точно по центру, взлетел ещё один штандарт, увенчанный сверкающим переплетением первых букв имени Спасителя. Вышитая на алом полотнище надпись, конечно, гласила: «Сим победиши».

Спустя почти две с половиной сотни лет империя вернулась.

* * *

Августина честно отыгрывала свою невеликую роль — стояла с личной охраной в самой середине строя. Доспех, тяжёлый, но более представительный, чем любимая кольчуга, давил на плечи. Нужно было показывать, кто тут, хотя бы и формально, главный. Шевелила ушами. В шлеме это было делать неудобно, но нужно: чтобы на той стороне Ваги видели, что штуковины по бокам её бургиньота — не рога.

Ещё — разглядывала поле, пока ещё не ставшее местом решительного боя, и возможных врагов. Река между армиями отражала небо, блестела шёлковой гладью, рябила бликами под лёгким ветром. Невелико препятствие, но если враг всё-таки бросится в атаку — то выйдет, как на константиновой триумфальной арке. Дождь болтов будет выбивать белые всплески при промахах, красные — когда болты будут пробивать живую плоть сквозь кожу и дерево щитов, сквозь железо доспехов. Нет, враг не должен был осмелиться, да и Клотен при короткой встрече уверил, что всё приготовлено. Пьеса написана, нужно только сыграть свою роль. Свою, и даже, в каком-то смысле, выбранную лично! В отличие от попытки провозгласить сиду Флавию Немайн крещёной языческой богиней и «случайным» епископом, как некогда Бригиту из Килдара, Екатерина и Клотен не собирались врать, передёргивать, и использовать сиду втёмную, а потому она вздохнула — и, за неимением времени что-то менять, приняла чужой сценарий без правки. Эти двое точно знают романо-бриттскую и романо-ирландскую душу получше неё.

Что должно было вот-вот произойти, она уже знала — только всё равно не верила. Ровно до тех пор, пока весь левый фланг противника, всё ополчение земель, ещё остававшихся у корновиев, не склонило знамёна. Их пехота встала на колени, а всадники воткнули копья в землю и склонили головы.

Они каялись за выступление против соседей — а главное, отказывались сражаться с действительно законной властью.

Теперь они ждали — не обрушатся ли на них хитрые южане, не изрубят ли в куски жаждущими крови спатами? За мятеж против ирландской династии, за то, что соседями были беспокойными, просто — чтобы освободить землю для себя?

Они никогда не поверили бы вождям деметов или силуров, но законной августе Рима рискнули довериться.

Подводить их не следовало, спугнуть было нельзя.

— Только мы, — скомандовала августа. — только мы!

Тубы молчали, и одинокий рожок пропел приказ отряду личной охраны. Из всей армии к броду через Вагу двинулось пять десятков бывших скотокрадов, ныне императорских букеллариев, Эйлет, сёстры-секретари и она сама. Фламулы оставались на поднятых кверху копьях, мечи спали в ножнах, но каждый из всадников кричал:

— Прощение, мир и процветание! Прощение, мир и процветание!

Так и было уговорено, вот только мерный шаг показался Августине слишком медленным. Слишком много мгновений дарил тем из стоявших на северном берегу, кто ещё оставался её врагом.

Мгновений, в которые ещё можно было остановить её порыв, заслонить брод. Когда северяне на правом фланге ещё могли прорубиться, а скорей, протолкаться сквозь бывших союзников и заградить путь легиону.

Потому Августина, первый раз в жизни, подала своей катафрактской лошади знак подниматься в галоп. Наследники сарматской конницы, пусть и предпочитали теперь луки, а то и ручные баллисты, всё ещё умели совершать таранную атаку, а их лошади — умели проходить короткую дистанцию быстро.

Она забыла предупредить своих людей — потому вырвалась вперёд, ненамного, на корпус, но всё равно летела впереди — в алых центурионском плаще и стихарионе, которые сейчас казались императорским багрецом, в начищенной до блеска железной чешуе, без щита и копья. Точная стрела с бронебойным наконечником, удар копья в упор — и это будет всё о мнимом эльфийском бессмертии. За спиной кричали о мире и прошении, но крики вязли в гуле копыт. Никто не обнажил оружия, копья оставались не по-боевому украшенными, но всё это выглядело похожим на атаку — и могло испугать ополчение горцев, а они, как говорят, от страха становятся очень храбрыми и драчливыми.

Августина сделала, что могла — схватила ножны своей благословлённой спаты, и так, не вынимая, подняла Тови над головой, так, чтобы крестовина была видна на фоне неба и реющих в нём знамён. Чтобы те, к кому она сейчас спешила, видели не меч — крест.

В воду полусотня вошла дружно, привычно — при рейдах редко доводится пересекать реки по мостам. Кобылица сразу сбросила ход до медленной рыси, позволила другим лошадям догнать её. Копыта взбивали воду в пену, молодые лошади старались держаться старших, косились и всхрапывали. Это был брод, да летняя межень — вода так и не дошла её огромной лошади до брюха, а августа даже не замочила подошв. У кого были холмовые пони да низкие стремена — нахватали ледяной воды в сапоги, и вместо «Прощение, мир, процветание!» — орали проклятия.

Тем верней ей поверили.

Августина Флавия Ираклия Немайн, правящая императрица, поднятая на щит в Луэнцине — была искренна, и такими же понятными и искренними показались горцам её люди. Ну, малость разбойники — а кто в горах не разбойник?

Горцы окружили августу — она ловко сошла с лошади, благо вторую пару стремян за ночь успели привесить, стянула шлем — и из-под шлема вывалилась толстенная медного цвета коса. Грозная императрица оказалась маленькой, глазастой, рыженькой. То ли обнять и плакать, то ли заслонить и защитить… Даже так и не обнажённый меч в её руках казался распятием, а не инструментом войны и власти.

Августина дёрнула ушами. Момент был страшный — если её примут за демона или попросту не признают, охрана может и не успеть спасти. Сейчас окружившие императрицу-сиду корновии могли бы возмутиться глазам и ушам, убить сиду-августу