Князь Инферно в Петергофе - Malik Gray
— Прохор, бери троих пластунов и взламывай крипту, — негромко распорядился князь, даже не взглянув на дрожащих пленных. — Савельич, готовь канцелярию. Пора навести порядок в здешней бухгалтерии.
Спуск в монастырские подземелья занял считаные минуты.
Тяжелая гранитная плита с высеченным на ней родовым гербом Сапег, о которой давеча в штабном шатре выл сломанный граф Радзишевский, подалась под стальным ломом Прохора с сухим, глухим треском. Из темного чрева усыпальницы пахнуло вековой сыростью, тленом и застоявшимся холодным воздухом, но за этим склепом уже виднелись ровные ряды совсем иных реликвий.
В свете факелов перед казаками открылись десятки массивных дубовых ящиков, сбитых железными полосами и запечатанных сургучными пломбами с короной Британской империи.
Прохор с размаху вогнал острие топора под крышку ближайшего сундука, навалился всем весом, и сухое дерево с жалобным треском раскололось.
В темноту подземелья брызнул тяжелый, матовый золотой свет.
Тысячи новеньких, не знавших человеческих рук золотых соверенов чеканки Лондонского двора плотными столбиками лежали в холщовых гнездах, тускло отражая огонь смоляных факелов. Рядом высились штабеля продолговатых ящиков с надписями на английском: новенькие капсюльные винтовки, бочонки с очищенным пироксилином и пачки долговых расписок лондонских банков на предъявителя.
Здесь лежали не просто деньги — здесь лежали два миллиона фунтов стерлингов чистейшим благородным металлом. Колоссальная сумма, способная купить с потрохами половину министров европейских дворов или залить кровью все западные губернии Российской империи.
Когда первые четыре ящика с золотом под натужное кряхтение казаков вытащили наверх и с глухим стуком опустили на булыжник монастырского двора, серый рассвет уже выбелил шпили собора.
Посреди двора, опершись локтем о еще горячий, тихо пощелкивающий капот «Ермака», уже развернул свою походную контору барон Платон Савельевич фон Ольденборг.
Аудитор Синдиката выглядел так, словно только что покинул заседание правительствующего Сената на Сенатской площади. Идеально вычищенная соболья шуба распахнута, накрахмаленные манжеты ослепительно белели на фоне темного броневого листа, а на теплом металле капота лежала раскрытая сафьяновая папка, две дорожные серебряные чернильницы и стопка плотных гербовых листов с водяными знаками Министерства финансов.
Перед капотом, выстроенные под дулами казачьих карабинов, переминались с ноги на ногу семеро пленных шляхтичей.
Это были не простые косиньеры из окрестных деревень. Здесь стояли столпы польского сопротивления: седой граф Тышкевич, владелец крупнейших чугунолитейных мануфактур под Домбровой, пан маршалок Ольшевский, державший в руках цинковые концессии на австрийской границе, и трое богатейших шляхетских арендаторов, чьи подписи значились под тайным манифестом о низложении русского царя.
Их плащи были перепачканы известкой, соболиные конфедератки валялись в грязи, а в глазах метался липкий, унизительный страх перед виселицей, на которой в империи традиционно заканчивали бунтовщики против короны.
Платон Савельевич не спеша очистил стальное перо бархоткой, обмакнул его в чернила и поднял на арестованных магнатов холодный, прозрачный взгляд сытого бюрократического хищника:
— Итак, господа сепаратисты, — заговорил аудитор, и его холеный столичный выговор резал слух хлеще сабельного клинка. — Полевой суд под председательством его сиятельства князя Ингрийского, действующего на основании чрезвычайного манифеста Его Императорского Величества, рассмотрел ваше прискорбное положение. Согласно статье сто сорок четвертой Полевого уголовного уложения, прямое соучастие в вооруженном мятеже, хранение вражеского оружия и укрывательство британского золота караются смертной казнью через повешение в течение двадцати четырех часов с полной конфискацией родовых имуществ в доход казны.
Граф Тышкевич дернулся вперед, побелев как полотно:
— Помилуйте, господин барон! Мы дворяне! Мы требуем суда в Петербурге, в дворянском собрании! Вы не имеете права чинить расправу без рассмотрения сословных привилегий!
— Привилегии, граф, вы только что добровольно разменяли вот на эти ящики с английской чеканкой, — Платон Савельевич с легкой брезгливостью постучал серебряным карандашом по крышке ближайшего сундука с золотом. — Какие могут быть привилегии у государственных изменников, пойманных за руку на складе пороха? Виселицы для вас уже сколачивают за монастырской стеной, казаки народ скорый, на руку легкий. Но… — аудитор выдержал паузу, позволив ледяному страху окончательно проморозить души пленных, — закон о военном положении оставляет главнокомандующему право проявить высочайшую христианскую милость к лицам, искренне осознавшим глубину своего падения и готовым деятельно возместить казне убытки от смуты.
Ольшевский жадно подался вперед, судорожно сжимая ворот пальто:
— Каким образом возместить? Штраф? Мы соберем деньги! У нас есть векселя в венских банках…
— Ваши векселя в Вене нынче стоят не дороже прошлогодней листвы, пан маршалок, — тонко усмехнулся Платон Савельевич, пододвигая к себе первый лист гербовой бумаги. — Синдикату дома Ингрийских не нужна бумага. Синдикату нужны реальные активы. Вот здесь, на капоте этой замечательной машины, приготовлены акты добровольного отчуждения прав на бессрочную разработку недр Домбровского угольного бассейна. Вместе с пластами каменного угля, железнодорожными подъездными путями, сортировочными станциями и оборудованием шахт. А для пана Ольшевского готов отдельный договор: передача цинковых и свинцовых промыслов в Олькуше в полное ведение Сестрорецкого машиностроительного консорциума.
Шляхтичи онемели.
Граф Тышкевич схватился за сердце, тяжело оседая на плечо соседа:
— Домброва?.. Да вы в своем уме, милостивый государь?! Это основа нашего состояния! Мой род владел этими копями двести лет! Вы требуете отдать сердце промышленной Польши за клочок бумаги?! Это грабеж! Чистейший разбой средь бела дня!
Захар Натанович, до того молча стоявший у борта броневика и прикуривавший пахитоску, медленно повернул голову.
В утренней серой мгле янтарные глаза князя полыхнули тем самым тяжелым, непостижимым огнем, от которого у смертных людей подгибались колени. Юноша сделал один мягкий шаг вперед, серебряные шпоры на его сапогах издали тонкий, мелодичный звон, и воздух вокруг магнатов словно вымерз до абсолютного нуля.
— Разбой, говорите, граф? — негромко произнес Захар, выпуская тонкую сизую струю дыма прямо в перекошенное лицо старика. — Разбой — это брать чужие шиллинги и жечь русские гарнизоны из-за угла. Вы хотели войны за независимость? Война пришла к вам во двор. И на войне проигравший платит всем, что имеет. Либо ваши пальцы сейчас твердо выводят подписи на этих актах, и вы через час на почтовых каретах катитесь вон из пределов империи — в Вену, в Париж, куда глаза глядят, сохранив жизнь и личные карманные средства… Либо через десять минут ваши тела будут покачиваться на монастырских липах, а Платон Савельевич оформит конфискацию тех же самых рудников уже посмертным судебным указом. Выбирайте, господа патриоты. Мои солдаты не завтракали, а время не ждет.
Тишина, повисшая над двором, нарушалась лишь монотонным шипением остывающего мотора «Ермака» да стуком казачьих топоров, действительно тесавших бревна у ворот.
Тышкевич посмотрел на пулеметную башню, на черные жерла карабинов, затем перевел взгляд на спокойное, безупречно красивое лицо юного князя, в чьих зрачках плясали тени