Фантастика 2026-160 - Вахтанг Глурджидзе

– Что дальше? – прошептал Павел. – Кто еще жив из тех, кому можно задать вопросы?

Он повертел в руках листок со схемой, разорвал его на мелкие клочки и втоптал в землю. Осмотрелся еще раз, забросил сумку на плечо и двинулся к Русаковской набережной. Через десять минут Павел поймал частника, а через сорок, почти в два часа дня, отпустил его у метро «Марьино». У подъезда Василисы стояла «скорая» и две милицейские машины. Павел зашел в первый попавшийся павильон, купил пару футболок, очередную ветровку с карманами на молниях, джинсы, белье.

– Что там? – спросил он у продавщицы, показав на толпу народа через дорогу и машины с работающими маячками.

– Не знаю, – пожала она плечами, – но стоят второй час.

Павел кивнул, спрятал в один из пакетов свою сумку, тут же переодел куртку, пошел через дорогу. За Димкиным «туарегом» стоял красный «матиз». Павел постучал по стеклу, водитель вздрогнул, затрясся и опустил стекло.

Перед ним сидел Дима Дюков. Впрочем, узнать его можно было только по светлым волосам. Лицо напарника покрывали капли пота, зубы стучали, глаза смотрели сквозь Павла.

– Димка! – Павел встряхнул его за плечо. – Что ты здесь делаешь? Почему не уехал?

– Не смог, – пролязгал зубами Дюков. – Не смог улететь, уехать. Побоялся. Показалось, что тут же за жабры возьмут. Вот, пытался «туарег» продать. Никто вот так, по доверенности, брать не хочет. Все тащат в ментовку, а я не хочу через ментовку. И квартира зависла. Не знаю, что делать. Просто не знаю – брожу, хожу по этим… нотариусам, а толку чуть. Слушай, а ты бы купил у меня «туарежку»? Я бы половину цены сбавил. И квартиру. У меня хорошая квартира, но ты же был! У тебя-то теперь нет, я проезжал мимо, видел: у тебя нет квартиры. Понимаешь, какой смысл ехать в Штаты без денег? Туда надо с деньгами ехать, а деньги все здесь сейчас, зарабатывай, бери – не хочу. Ну не без издержек, конечно, а где теперь бывает без издержек?

– Димка… – Павел еще раз встряхнул Дюкова. – Что там?

– Где «там»? – не понял Димка, завертелся в тесной машинке. – Там все в порядке. Все в полном порядке. В самом полном!

– Дима! – повысил голос Павел. – Почему милиция у дома?

– Да мало ли почему! – начал Димка и вдруг осекся, словно открыл глаза. Открыл и тут же заскрипел, заныл, заскулил.

– Кровь там, кровь! – задышал он жарко. – Все в крови! Ничего нет, кроме крови! Зарезаны. И Василиса, и Машка, и кот. Все! – Дюков вытаращил глаза, забулькал слюной и, поразевав с полминуты рот, словно выловленная из ведра снулая рыба, вдруг залился мелким, визгливым хохотом. – Нет, но я понимаю все, но кот кому помешал? Можно подумать, что…

– Дюков! – зарычал Павел. – А теперь быстро с водительского кресла!

Его била нервная дрожь. Вряд ли он выглядел много лучше Дюкова.

– Ты подстригся? – спросил Дюков, когда машина уже ползла по Люблинской.

Спросил тихо. Так, словно едва пришел в себя после долгой и тяжелой болезни. Вышел из комы.

– Нет, – пробормотал Павел. – Просто снял парик.

– Смешно, – ответил Дюков и отвернулся.

Дядя был из этих же – теперь Павел был в этом уверен. Участковый, который выехал на место происшествия, написал справку, почти не глядя на труп. Да и на что там было смотреть: машина упала с высоты полуметра, удар был сильным, половину ребер размолотило, а черепушку так вообще сплющило. Еще и нашли его не в первый день, кожа потемнела, едва в зелень не пошла – наверное, гадость какая-то из машины вылилась. Все эти слова Павел слышал не раз, оборачивался на мрачные лица соседей по гаражному кооперативу, когда улаживал все дела и с гаражом, и с квартирой. Соседки задарили его гостинцами – каждая хотела пожалеть четырежды сироту. Только с тремя бабками, что обмывали дядино тело и потом шептали друг другу на ухо, что старый Шермер-то ну чисто урод, поговорить не удалось: в неделю все они отправились вслед за дядей. Кого инсульт хватил, у кого сердце разорвалось. Сразу три крышки от гробов встали у подъезда, хотя еще еловые ветки от дядиных похорон не замела дворничиха. Ни разу такого не было в городе, ну да Пашке о том думать не приходилось. Другие заботы нахлынули. Хорошо еще молодой тогда священник – отец Михаил – из деревенского храма, куда повезли хоронить дядю, помог: мужиков вызвал, сам с ними за Пашку сговорился, службу отслужил, все устроил как надо. Зато и Павел о священнике не забыл – и машину помог в порядок привести, и денег подбрасывал, сторицей за все отплатил.

Дядя был из этих. Кажется, что из этих. Но в пепел он не обратился, нет. Наверное, так же и лежит там, под серым крестом, рядом с бабой Нюрой, мамой и отцом. Не дядя, нет – чужак, принимавший облик дяди, марсианин какой-то, а настоящий дядя похоронен под казенной табличкой или вовсе без нее где-то в Хибинах. Ведь к нему ездила баба Нюра, к нему, когда мамка познакомилась с отцом? От него ждала писем, а телеграммы и деньги приходили от чужака. Почему?

А отец? Тоже чужой? Тоже такой? Он же ведь тоже в пепел обратился? И деревенские увальни, что пытались его обидеть или место пришлому указать, все плохо кончили – их же ведь всех не стало? С другой стороны, жизнь такая была в деревне – вино да водка, топор да монтировка, и кроме тех обалдуев многие спились, угорели, замерзли, отравились. Да и батя ведь не обратился в пепел вовсе! Не развеялся в дым! Обгорел только – так и захоронили. О том ведь сокрушалась баба Нюра, что обмыть нельзя было, да и мамка его не горсть же пепла к себе прижимала, когда выла за кладбищем? Вскрыть и посмотреть. Вскрыть могилу и посмотреть! И что ты там увидишь? Что разберешь? Уверишься, что сам такой же, как и они?

Нет, не такой же. На него не действует эта ерунда. Не сгорает он от газоанализатора. Так, может, поэтому за ним охота? Помесь потому что? Гибрид? Выродок? Вон как раны затягиваются: на ноге и в боку только белесые рубцы остались, а коросту, что на плече случилась от пули, уже через час стряхнул, словно пыль. Урод и есть – правильно, все взрывать: мастерскую, машину, квартиру, все, пока не взорвется