"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

— Спаси Христос, Игнатий, — произнес я чинно, громко и совершенно серьезно, не допуская в голосе ни единой издевательской нотки.

Потом подошел и спокойно забрал у него из рук тяжелые ящики. Пусть для всех этих кумушек-соседок всё выглядит так, будто он сам, по доброте душевной и мужской солидарности, вызвался подсобить мне с тяжелой ношей. Да, легенда так себе, шитая белыми нитками, но это был спасательный круг. Нужно было дать парню шанс сохранить остатки лица. Иначе загнанный в угол, униженный перед любимой девушкой парень начнет крутить в голове дурные мысли. И тогда вместо честного сотрудничества меня будет ждать заточка под ребро из-за темного угла.

— Приходи позже, под вечер, Игнат. Поговорим с тобой! — сказал я и вошел внутрь нашего убогого жилища.

Настя хмыкнула и проводила взглядом рослого парня. М-да… Был бы он с деньгами, Настя бы точно не раскидывала мозгами: природные инстинкты подталкивали её к Игнатию. Симпатия действительно есть, и, похоже, парень не знает, как её правильно показать — передо мной они выглядят как смертельные враги, но в реальности между ними ещё теплится что-то неясное.

Надо будет про Игната этого узнать побольше. Может, парень и неплохой? Просто ершится без меры. В любом случае для того, что складывается у меня в голове как план, помощники точно понадобятся. А ещё — местной шпаны тут хватает. Нужно иметь свою бригаду, как в девяностые, чтобы противостоять им.

— Но… как же, Проша? — спросила мама, поворачивая взгляд на быстро уходящих прочь парней и неодобрительно щурясь в сторону Насти, которая томно вздыхала вслед Игнатию.

— Вот так, мама, — ответил я, не торопясь, чтобы не сорвать паузу.

Но, видя её растерянный взгляд, решил добавить конкретики в ответ.

— С этой дворнёй я повздорил, но вышел победителем. Это мои вопросы, а что касается семьи, то платёж отсрочили на месяц, и только за этот месяц мы должны. Другой же месяц я отработал.

— Как же? — жалобно спросила мама.

Она вскинула было руки, собираясь меня обнять, но замерла — видно, сначала решила всё же оглядеть, а вправду ли я цел.

— Трудом честным, матушка. Я починил многие вещи у неё дома. И за это потребовал плату. Коли сказал, что наладим жизнь, то на то и кладу усилия.

Потом я насупился, сделал лицо, которое, по моему мнению, должно было явно показывать, кто здесь глава семьи. Пришёл добытчик, а дома шаром покати…

— Кормить меня в этом доме кто-нибудь собирается? — деловито спросил я. — Рубль я оставлял, купить еду было на что.

«А жизнь-то налаживается!» — подумал я, глядя на отцовский инструмент.

Калуга.

8 мая 1887 года

Дома царила такая теплая, почти забытая мной уютная атмосфера, что казалось, все тяготы внешнего мира вмиг растворились в полумраке углов. Мать — видимо, не без помощи Насти — умудрилась сотворить из скудных припасов поистине шикарный ужин. Но не без того, чтобы потратить изрядно из того рубля, что я выделил. Однако, медяки на столе лежали в большом количестве. Купила, но сэкономила. И правильно. Пока правильно.

Нужно поинтересоваться, где тут лучше отовариваться. Сам бы походил, присмотрелся. Да и рынок… это же такое место. И почему Прошка о нем ничего не знает. Это же первое место, где по логике обитает подросток. Мало ли… кренделя или баранка кто даст.

В своей прошлой жизни, будучи взрослым и обеспеченным человеком, я бы вряд ли осилил и половину того, что сейчас лежало в моей миске. Но теперь, когда этот молодой, истощенный организм яростно сигнализировал о хронической нехватке калорий и требовал наесться впрок, все мысли о диетах и правильном питании казались нелепой блажью, чуждым налетом цивилизации. Я ел жадно, почти первобытно.

Жирная свинина, тушеная в тяжелом чугунном котелке с горстью сушеных лесных грибов, заслуживала всяческих похвал. Мясо таяло во рту, пропитанное густым бульоном, а картошка, томленая в настоящей русской печи, рассыпалась на языке. У этой еды оказался невероятно яркий, насыщенный вкус с едва уловимой ноткой древесного дымка. Может быть, когда-то давно я и пробовал нечто подобное в дорогих фермерских ресторанах и даже оценил, но сейчас, для этого голодного мальчишеского тела, каждая ложка была чистым гастрономическим экстазом.

Мать с сестрой, глядя на мой зверский аппетит, заметно расслабились. Женщины хлопотали у стола, то и дело перекидываясь шутками, и со стороны казалось, что они не мать с дочерью, а две закадычные подруги. Порой в их разговоре проскальзывали такие ядреные, простонародные словечки и намеки, от которых мне, как юнцу, полагалось бы густо покраснеть и уткнуться носом в тарелку.

С улицы же, сквозь толстые доски двери, то и дело доносился приглушенный гомон, а потом кто-то от всей души засвистел. Там своя жизнь, пристраститься к которой хотела часть моего сознания, того, кого сейчас и звали на дворовую вольницу.

— Прошка! А Прошка! — надрывался чей-то звонкий, ломающийся голос.

Настя, подперев щеку кулаком, лукаво сверкнула глазами в мою сторону:

— Ишь ты… А я смотрю, братец, ты уличным-то теперь не «засохшая коровья лепешка», а цельный «Прошка». Гляди-ка, с такими замашками скоро и Прохором станешь, — усмехнулась она.

И тут же, словно невидимый режиссер за дверью подслушал ее слова, с крыльца донесся новый, более басовитый оклик:

— Про-охор! Выходи давай!

Я медленно, со смаком облизал ложку, положил ее на стол и, откинувшись на деревянную спинку скамьи, криво ухмыльнулся:

— Вот так, сестренка, это и делается. Глядишь, не только Прохором Ивановичем стану, а еще и «Его Сиятельством» величать будут.

— Ага, держи карман пошире, сиятельство! — прыснула со смеху Настя, махнув на меня полотенцем.

Я тяжело поднялся из-за стола. Привычка взрослого, независимого человека сработала быстрее, чем память реципиента: я даже не подумал о том, что в патриархальной семье малой должен просить у старших дозволения покинуть трапезу. Просто молча развернулся и направился к выходу.

Или не нужно просить? Я же мужчина в доме, принес рубль… Я, так выходит, теперь глава семьи. Кстати… а не мне ли стоит указывать сестре? Хоть она и старшая. А то мама моя насоветует…

Поразмыслив так, я решительно направился к выходу. Мать, замерев с ухватом в руках, проводила меня ошарашенным взглядом.

— Глянь-ка на него, Настя… Он меня уже и в грош не ставит, — растерянно пробормотала она. — Иной раз, бывало, раз десять пискнет, чтоб из-за стола-то вылезти разрешили, а нынче-то — вона как вышагивает, как барин.

— Сплюнь, матушка, да перекрестись! — осадила ее сестра, провожая