"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин
На глазах у замерших в дверях инженера и рабочих матовая сталь начала покрываться темным узором. Я чуть отодвинулся, чтобы всем здесь стало видно.
— Господи Иисусе, — выдохнул, приглядевшись, второй смотритель соседнего цеха, крестясь. — Колдовство какое-то…
На металле проступил четкий, жирный отпечаток ладони и, что самое главное, великолепно сохранившийся оттиск большого пальца. Тот, кто орудовал ломом, имел одну страшную, неопровержимую особенность: папиллярный узор его большого пальца был грубо перечеркнут глубоким, застарелым шрамом в форме кривого полумесяца. Этот шрам разделил отпечаток на две будто бы рваные половины.
— Готово, — тихо сказал я и снова приблизился.
Взял кусок бумаги, аккуратно, чтобы не смазать графит, прижал его к отпечатку, а потом с силой прокатал провёл по нему кулаком. Сняв лист, я получил идеальное, контрастное изображение. Черная печать предательства на белом фоне.
Я вышел из котельной, держа лист перед собой, как щит. Толпа загудела, вытягивая шеи. Эраст презрительно скривил губы, но в его поросячьих глазках мелькнула тень неуверенности.
— Господин главный инженер, — мой голос разнесся под сводами цеха. — Диверсант оставил здесь свою визитную карточку. Вот она. Узор кожи на пальцах не совпадает ни у одного человека в мире. Значит, это верная примета: у нашего преступника на правом большом пальце есть глубокий шрам полумесяцем. И если вы хотите сказать, что виновен я, то докажите это — мой голос гулко разносился под высокими, закопченными сводами мастерской, легко перекрывая отдаленный лязг металла. — Я же не готов ходить без вины виноватым.
Я замолчал, выдерживая паузу, и в упор смотрел на инженера. А потом добавил потише:
— Презумпция невиновности называется.
Тот стоял напротив, машинально вытирая перемазанные в мазуте руки куском грязной ветоши, и просто хлопал глазами в искреннем, неподдельном недоумении. Мой тон действительно звучал менторски — серьезно, до зубовного скрежета деловито. Так говорит человек, который абсолютно точно знает цену своим словам. Профессор столичного университета на лекции, не иначе.
Правильно, так я и хотел. Нет, я не забыл, что смотрюсь пацаном — теперь мне необходимо было их шокировать. Выбить почву из-под ног. Показать, что я не лыком шит и за себя постоять сумею. Пусть физически я пока не могу ответить, хотя и этого в будущем не исключаю, но словом пригвоздить — это и теперь запросто.
— Занятно… — Инженер медленно опустил ветошь. Он чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к работе сложного механизма, и прищурился сквозь круглые стекла очков, покрытые тончайшей угольной пылью. — Вижу-то я перед собой заморыша малолетнего, в чем душа держится… А вот слышу почему-то преподавателя столичного инженерного института.
— Читаю много. Любознательный от природы, — я позволил себе легкую, чуть снисходительную улыбку. — А еще — где что услышу и уловлю, то в голове сразу переосмыслить могу. Кто знает, может быть, перед вами сам Михаил Васильевич Ломоносов. Его реинкарнация.
Шок. Причем абсолютный. Я почти физически ощутил, как повисла в воздухе густая, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным шипением остывающего пара из чрева огромного черного локомотива, стоявшего на путях.
И этот шок читался не только на лице инженера. Чуть в стороне, метрах в десяти от нас, у клепаного бока тендера, стояли и нервно шептались между собой Эраст и Рудольф — их дорогие сюртуки казались совершенно чужеродным пятном среди чугуна и угольного шлака. Но смотрел я не на них.
Там стояла она. Моя учительница.
Элеонора Рудольфовна. Настоящая красотка. Тонкая, изящная, в строгом, но идеально сидящем темном платье, она выглядела здесь, среди грязи, копоти и тяжелого запаха креозота, как диковинный цветок. И это сбивало с толку.
А может, напротив — именно ее присутствие будоражило кровь, побуждая меня вести себя настолько вальяжно, с таким откровенным, дерзким вызовом. Мое поведение казалось настолько странным и необычным для мальчишки, что даже инженер — а по его въедливому взгляду было ясно, что человек он дотошный и умный, — забыл о гневе.
Он явно заинтересовался и теперь хотел посмотреть, что же из всего этого спектакля выйдет. Я видел перед собой человека, который действительно радеет за свое дело. Не просто отрабатывает жалованье, работая на карман, а служит от души, ради удовольствия и неутолимой жажды познания механики.
Но вышло теперь, что говорил я инженеру, а смотрел на нее.
Широко распахнутые глаза Элеоноры Рудольфовны блестели в свете лучей, пробивающихся сквозь мутные окна под крышей и оживляющих танец множества пылинок — угольных, древесных. Не знаю точно, почему она пришла сегодня на завод. Скорее всего, из банального женского любопытства. Слухи о том, что в главной паровозной мастерской Калуги произошло серьезное ЧП, наверняка уже расползлись по булыжным мостовым города, обрастая самыми нелепыми подробностями. Такое шило в мешке не утаишь. Наверное, Элеонора — девушка сердобольная, вот и заглянула узнать, все ли целы из её учеников.
Между тем мне нужно было развивать успех и приводить новые технические доводы в свою защиту.
— Господин ведущий инженер… — начал было я, собираясь перейти к сути поломки.
— Нет, постой-ка, — инженер вдруг шагнул ко мне, его глаза загорелись сухим академическим блеском. — Ты мне вот что скажи: что такое «реинкарнация»? И откуда ты вообще таких слов набрался, шельмец?
Я мысленно чертыхнулся. Увлекся эффектом, зря вообще помянул Ломоносова.
— Перевоплощение души после жизни, — спокойно ответил я, не отводя взгляда. И тут же добавил, меняя тон на предельно собранный: — Но, если вы позволите, господин главный инженер, я вам об этом поподробнее потом объясню. И не только это, но, например, как сделать сцепку между вагонами гибкой.
— Я уже устал удивляться, — сказал он.
Я постарался как можно более деликатно, но твердо вернуть ситуацию в нужное, практическое русло. Нужно было ковать железо, пока оно горячо.
— А то мы сейчас с вами вместо осмотра котла будем о философии разговаривать, о буддизме и прочих заморских «измах», пока у нас тут на заводе всё окончательно не встанет. Вы ведь не за этим меня слушаете?
Признаться честно, в глубине души я понимал, что ступаю по очень тонкому льду. Я не мальчик — но и не профессор, не инженер. Просто в своей прошлой, будущей жизни я обладал тем, чего эти люди были лишены — доступом к неисчерпаемому океану информации. У меня там были не только тысячи книг, но