Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Краснов думал.

— Да.

— Так же, как тогда — в восемьдесят пятом, после Женевы?

Краснов смотрел на машину.

— Нет. Тогда было острее. Тогда было — прорвались. — Он помолчал. — Сейчас — другое. Спокойнее. Как когда долго шёл и пришёл куда надо.

— Это лучше или хуже?

— Лучше. — Краснов сказал это уверенно. — В восемьдесят пятом я ещё не знал, куда иду. Сейчас — знаю. Пришёл — и спокойно.

Рашидов кивнул.

Они постояли ещё немного у машины. Группа понемногу расходилась — рабочий день не кончился, у всех были дела. Климов уже что-то обсуждал с технологами. Назарова звонила — наверное, Yamabe, сообщить результаты. Марченко разговаривал с замом.

Краснов посмотрел на всё это — на корпус, на людей, на белую машину у ворот.

Потом — пошёл к выходу.

Вечером он сидел дома один — Рита ушла к подруге, до ужина.

Краснов сидел за столом. Никаких документов — просто сидел. Это было редко: обычно если сидел, то с чем-то в руках. Сейчас — без.

Думал про первую серийную машину. Белая, тихая, сто пятьдесят три километра запаса хода. Не идеальная — подвеска ещё не до конца, второе поколение будет лучше. Но это первая. И она едет.

Думал про Климова — как тот сидел за рулём прототипа, потом серийной. Лицо без торжества, просто — едет. Это правильный человек.

Думал про Назарову — «разработано на основе документации В. С. Краснова». Она написала это сама, не потому что надо было. Потому что правильно.

Думал про Рашидова — «зазоры ровные, лак без пятен. Когда делают аккуратно — видно снаружи». Тридцать лет цеха три. Он смотрит на любую машину так же, как смотрит на деталь.

Думал про Денисова — который сейчас в смене, точит что-то, прислушивается к станку.

Думал про Семёныча — который завтра придёт в первую смену, возьмёт резец, будет учить следующего стажёра.

Думал про Андрея — который в Мюнхене, с немкой-инженером, работает над автоматизацией и думает про руки, которые знают то, что не записано.

Думал про Хауса — которому написал письмо месяц назад, рассказал про электромобиль. Хаус ответил коротко: «Правильно. Давно пора. Покажите результаты». Хаусу было уже под восемьдесят, но он отвечал на письма в тот же день.

Думал про Петухова — который под Жигулёвском, на даче, считает сроки посева лука, который в этом году посадил вовремя.

Думал про Риту — которая сейчас у подруги и вернётся в восемь, поставит чайник, спросит «ну как», и он скажет «едет», и она скажет «хорошо».

Краснов сидел в тишине.

Не в той тишине, которая бывает когда пусто. В той, которая бывает когда всё на месте и незачем шуметь.

Это была хорошая тишина.

Он встал, поставил чайник — не дожидаясь Риты. Пока закипал — смотрел в окно на заводские огни.

Там горел новый корпус. Там, наверное, стояла белая машина — первая серийная, завтра её передадут дилеру, а потом — покупателю, которого они никогда не увидят. Покупатель сядет, нажмёт кнопку, услышит тишину. Удивится. Потом привыкнет. Потом не сможет ездить на шумном.

Так это и работает.

Чайник закипел. Краснов сделал чай. Сел обратно.

Работа не кончалась. Это было хорошо.

Краснов читал про Lehman Brothers утром, с чаем.

Рита ещё спала — она вставала позже, с тех пор как вышла на пенсию три года назад. Краснов вставал в шесть, как всегда — привычка от завода, которая не уходила. В шесть — чай, газеты, потом собираться.

Газета была вчерашняя — новостной сайт он не читал, не привык. Но вчера вечером Власов прислал ссылку и написал: «Виктор Семёнович, посмотрите это». Краснов распечатал, читал сейчас.

Lehman Brothers — американский инвестиционный банк, сто пятьдесят восемь лет работы, объявил о банкротстве. Крупнейшее банкротство в истории США. Фондовые рынки падали. Слово «кризис» шло через каждый абзац.

Краснов читал медленно, как всегда читал серьёзное.

Потом отложил. Допил чай. Смотрел в окно — утро, серое, сентябрь в Тольятти, первые холода.

Девяносто восьмой, думал он. Тогда — по радио в машине. Сейчас — распечатка от Власова. Другой канал, та же суть: деньги перестают работать так, как работали вчера.

Разница была: тогда — Россия. Сейчас — весь мир. Это больше. Но для завода — интереснее, потому что если весь мир, то импорт не просто упадёт в России — упадёт везде. Покупатель везде будет смотреть на цену внимательнее. «Хороший автомобиль за свои деньги» — это именно сейчас нужно.

Он написал Марченко коротко: «Хочу поговорить сегодня. Удобно в одиннадцать?»

Марченко ответил через пять минут: «Удобно».

Рита встала в восемь. Зашла на кухню, увидела распечатку.

— Что это?

— Американский банк обанкротился. Кризис.

— Серьёзный?

— Серьёзный. Мировой.

Рита налила себе чай. Посмотрела на распечатку — не читая, просто посмотрела.

— Нам плохо будет?

— Заводу?

— Нам всем. Стране.

Краснов думал.

— Будет трудно, — сказал он. — Года два, наверное. — Он помолчал. — Но не как в девяносто восьмом. Другой кризис. Там государство само сломалось — здесь государство держится, ломается снаружи. Это легче переносить.

— Ты уверен?

— Думаю так. — Краснов встал, убрал чашку. — Полностью уверен редко бываю.

— Знаю, — сказала Рита. Это она знала.

— Рит.

— Да.

— У нас с заводом всё хорошо. Фонд, платформа, электромобиль — это всё не зависит от Lehman Brothers напрямую. — Он надел пальто. — Там своя жизнь. Здесь своя.

— Я не волнуюсь, — сказала Рита. — Просто спросила.

— Хорошо.

Он ушёл.

Марченко сидел с Власовым, когда Краснов пришёл.

Значит, уже обсуждали. Это хорошо — не надо объяснять с нуля.

— Виктор Семёнович. — Марченко кивнул. — Власов мне с утра принёс.

— И что думаете?

— Думаю, что у нас два риска. — Марченко говорил чётко, как всегда в рабочем режиме. — Первый: покупательский спрос упадёт. Люди будут меньше покупать машины — особенно новые, дорогие. Второй: кредитование — если банки зажмут кредиты, нашим дилерам станет труднее держать склад.

— Это правильные риски, — сказал Краснов. — Что ещё?

— Поставщики. Если кризис дойдёт до Voltwerk или Yamabe — могут быть проблемы с поставками для электромобиля.

— Voltwerk маленькие, — сказал Краснов. — Маленькие компании в кризис либо