"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин
Одиннадцатой — расчёска, с двумя выломанными зубьями подряд.
Четырнадцатой — пустая папиросная коробка, а изнутри на крышке карандашом три числа в столбик и рядом буква.
Числа я переписал себе на четвертушку отдельно и так и не понял, что они значат. Спрашивать было не у кого: тот, кто их писал, писал их для себя и разбираться в них не собирался ни с кем.
Старшина стоял рядом и ни разу не поторопил.
Против последней я долго не мог написать, что это. Написал: «перчатка кожаная, одна».
Письма в двух пачках я не читал и не открывал; они ушли туда, куда уходят такие пачки, и адреса на них я не запомнил намеренно. Девятый пункт был короткий, в две строки, и писали мы его вдвоём в сентябре, споря о словах, а смысл был у нас общий: он хотел «лётчик обязан», я хотел «лётчик вправе», и сошлись на том, что стоит там сейчас, — знак подаётся молча, подтверждение даётся голосом, после подтверждения решение принадлежит тому, кто его подтвердил. В плане боевой подготовки девятый пункт — тот самый, про знак и подтверждение, — остался как был, за двумя подписями, и первой в нём стояла его.
Ни зачёркивать её, ни переписывать лист я не стал ни в тот вечер, ни потом.
Глава 18
«Своя подпись»
Приказ об этом Карцев отдал не сразу.
Сперва он собрал всех шестерых вместе и полчаса слушал, что они говорят между собой. Слушал молча, у двери, не садясь.
Потом развёл по углам.
Я тогда решил, что он тянет время. Через год я понял, что он делал: он смотрел, у кого версия уже сложилась общая, и разводил именно этих.
Двоих он развёл на разные концы землянки и посадил спиной друг к другу.
Показания у нас брали порознь.
Карцев рассадил шестерых по углам и каждому дал бумагу и карандаш, а условие поставил одно: до сдачи не разговаривать. Меня он посадил отдельно, за печку.
Написал я то же, что и накануне: разошлось на два слова, и оба ничего не меняли.
Одно из этих двух стоило мне минуты.
Восьмого, с планшетом на коленях, я написал «приказал». Здесь рука сама вывела «отдал команду».
Я посмотрел на это, зачеркнул и написал «приказал».
Одно слово, а мягче ровно на одно слово.
Сдал первым и ждал два часа, и ждать было где: у печки тепло и пусто.
Снаружи на третьей стоянке гоняли мотор, с перерывами, и я считал перерывы и дошёл до одиннадцати.
На двенадцатом вышел Дорохов, и счёт я потерял. Начал заново, дошёл до четырёх и перестал.
Думал я в те два часа не про бой, а про то, что шестеро сейчас пишут шесть правд, и каждая своя, и каждая честная, а сложить их будет некому.
Сложит их тот, кто прочтёт, — через месяц, в другом месте, и сложит так, как ему удобно читать.
Я знал это наперёд и всё равно сдал первым.
Мог не первым: мог подождать и посмотреть, кто что вынесет на лице. Не стал — и не из благородства, а потому, что побоялся подсмотреть и поправить у себя.
Выходили по одному и на меня не смотрели.
Бакулин посмотрел и сразу отвёл глаза. Ему было двадцать, и писал он дольше всех.
Я встал, чтобы подойти, дошёл до середины землянки и сел обратно.
Формально было можно: он сдал, я сдал. Но карандаш он ещё держал в руке.
И утешать его в тот вечер полагалось не мне: второй заход отдал я. Он это знал, и я знал, что он знает.
За стол мы в тот вечер сели через одного, и оба это заметили, и оба сделали вид, что так вышло.
Читал их Карцев вечером, один, при лампе, а позвал меня уже в темноте.
Шесть листов лежали стопкой. Верхний он развернул ко мне.
— Читайте.
Я прочёл все шесть.
Первый ведомый написал: команды на второй заход не слышал.
Второй ведомый — то же самое.
Передатчика ни у того, ни у другого нет. Только приём.
И приём у обоих в тот день был плохой. Питание накала.
Техник записал это в журнал подготовки. До вылета.
Обе машины ушли на задание. Обе.
Бакулин написал про свои доклады. Все три.
Что сказал «горит». Что через восемь секунд поправил. Что ещё через шесть потерял.
И что второй доклад был неверный. И третий тоже.
Никто его об этом не спрашивал.
Мещеряков написал коротко. Восемь строк.
Про знак у него — одна: «подан порядком, установленным в группе».
Он его видел. Он и Бакулин из шести знали, что это.
Шестой написал про знак иначе.
Написал: перестроения не видел.
Он и не мог. Он шёл справа. Знак был слева.
Я сложил листы обратно. Ровно, углом к углу.
— Что тут неправда? — спросил Карцев.
— Ничего.
— Тогда что?
— В сумме.
Он ждал.
— Через месяц это прочтут так, что команды могло и не быть. И знака могло не быть.
—