"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— От.

Ерохин постоял над гайкой.

— Солнце только встало, оно низко. Он в нём и сидел. Покачал бы — я бы не разобрал: он в свету. А как поднялся, стал выше солнца, и я его увидел на небе.

— Кто-нибудь ещё это понимал? — спросил Гришин.

Молчали все восемь. Гришин спросил Гуськова, откуда тот это взял.

— Я в мае на разборе стоял, — сказал Гуськов. — Меня тогда не увидели.

Клюев сказал, что он на том разборе тоже стоял. Его камень так и лежал между двумя рисками.

Правило переписали в тот же день, и переписал его Ерохин. Наблюдатель подтверждает тем, что видно с места ведущего. Ведущий обязан получить два подтверждения.

Гришин вычеркнул из черновика слова про сохранение места: восемь человек только что показали руками восемь разных расстояний. Вместо них добавил третью строку: если второе подтверждение не пришло, ведущий называет вслух сторону, с которой не пришло.

— Чтобы человек услышал, что его не видят. И сам вылез. Назвать один раз, переклички в эфире не устраивать.

Я спросил, теперь ли можно писать форму.

Гришин сгреб камни носком сапога. Гайка осталась лежать отдельно.

— Одна ложная тревога — не проверка.

Первого июля привезли горючее и возили три дня, и возили не своим транспортом: своего у батальона было мало, бочки шли на попутных, на чём попало, и последние пришли в ночь на четвёртое.

Разгружали всем полком, включая лётчиков. Бочку в четыре руки не поднять; берут в шесть, и шестым обычно оказывался Тюрин, потому что он приходил первым и уходил последним.

Второго и третьего со своей полосы не поднимались вовсе: не давали. Над ложной летали по-прежнему, там как раз и надо было, чтобы кто-то ходил и поднимал пыль, — а у себя стояло всё.

Люди сидели в роще и в землянках, и в роще было слышно, как на востоке идут эшелоны — по ночам чаще, чем днём, и всегда в одну сторону.

Клюев за эти двое суток трижды разобрал и собрал свой пистолет, а на третий раз собрал неправильно. Молодые играли в домино и переставали, когда мимо проходил кто-нибудь из старых, и старые проходили нарочно часто, будто у них у всех разом нашлось дело в той стороне.

Четвёртого днём Гришин собрал всех и сказал коротко: ждать осталось недолго, а сколько — он не знает. Потом добавил третью, и добавил для восьмерых, отозвав их в сторону: порядок с двумя наблюдателями действует, отменить его может он с земли или ведущий в воздухе, и если сегодня он про это забудет — считать, что не забыл. Спросили его о трёх вещах, и на две он ответил, а на третью — правда ли, что у немцев новые танки, — сказал только, что не знает и что нас это не касается.

Что было в тот день с той стороны, я узнаю осенью сорок пятого, из перевода: блокнот Ланге лежал в пачке трофейных бумаг, и переводили его не для меня.

За четвёртое июля там две строки. В первой сказано, что их перевели на другой аэродром, ближе, и название он написал с ошибкой.

Вторая строка не новая. Он приписал одно слово к своей записи за сентябрь сорок второго — к той, где стояло, что русская пара переменила сторону без команды и он не понял, по какому сигналу.

Слово было: «опять».

Вечером я пошёл в штабную землянку и записал в лист последнее, что успел: двадцать один самолёт, из них восемнадцать исправных; два листа на две матчасти; порядок с двумя наблюдателями введён в одной группе с двадцать третьего июня; восемь человек в этой группе, четверо из восьми не воевали до апреля.

Под этим я написал: срок — шестое. И тут же поставил рядом число исправных ещё раз, потому что оно было важнее.

В половине одиннадцатого вечера на западе начала бить наша артиллерия, и била она недолго — я насчитал пять минут, — а потом стало тихо так, как не было тихо весь этот месяц.

Никто не спал. В роще не разговаривали, и это было слышно: обычно там всю ночь кто-нибудь бубнит.

От земли шло тепло, накопленное за день, а с лощины полосами тянуло сыростью и комарами, и комаров никто не отгонял, потому что отгонять их было такое же дело, как считать минуты, а минуты в эту ночь никому не были нужны.

Часа в три она ударила снова, и на этот раз я не считал.

Посыльный пришёл почти сразу за ней, и это был обычный посыльный, и обычные слова, и никто не удивился. К машинам пошли ещё затемно, без общего сбора и без повторного чтения приказа: каждый знал своё место, потому что места назначили с вечера, и первым запустил тот, кто стоял первым. Так у нас за всю мою службу не делали: всегда собирали, всегда читали, всегда пересчитывали людей у приказа.

Гришин стоял у телефона под навесом, спиной к полосе. Вышел он один раз, на четвёртом моторе, — постоял, посчитал по звуку и ушёл обратно.

Моторы взялись вразнобой, от левого края к правому.

Я стоял у крайнего капонира, и мимо меня они прошли на рулении все восемь, один за другим, и номеров в темноте видно не было.

Тюрин рулит рывками и всегда доворачивает лишнее. Клюев идёт ровно и медленно, и его слышно последним. Гуськов жмётся к левому краю. Так с сорок первого.

Восьмым шёл Ерохин. Он один за всю ночь ни разу не подошёл ко мне ни о чём спросить.

Спрашивать было нечего: всё, что мы могли написать, было написано девятнадцатого мая, двадцать третьего июня и двадцать девятого июня, и лежало в