"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин
Его фамилия не появилась ни в одной, и это ничего не значило: в сводке стоят потери, а не живые.
Двадцать третьего августа объявили, что взят Харьков.
И что этим дело здесь кончено.
На площадке при штабе в тот день стреляли в воздух.
Стреляли долго. Никто никого не останавливал.
Я считал, сколько это тянется. Досчитал до четырёх минут и бросил.
Считать в тот день было нечего. Впервые за полтора месяца.
Про нашу бумагу в тот день не прозвучало ни слова.
Гришину я написал ещё двенадцатого, в тот вечер, когда меня прикомандировали. Написал коротко, потому что длинно было не о чем.
Написал, что бумага утверждена, что фамилий на обложке нет ни одной, а в приложении есть девятнадцать, и перечислил, за что стоит каждый из его людей. Про Горелова написал первым и отдельной строкой, и переписывал эту строку трижды, пока в ней не осталось ничего, кроме даты, номера пункта и фамилии.
Про то, что моей фамилии нет ни там, ни там, я не написал ни слова. Он и без меня это увидит.
Ответ пришёл через одиннадцать дней, то есть в этот самый день, двадцать третьего, к вечеру, когда на площадке уже отстрелялись.
В ответе было три строки.
Что бумагу они получили и что по ней ходят с двадцатого.
Что Гуськов летает.
Что за девятый пункт спасибо, но благодарить надо не его.
Больше он про это не написал ни в тот раз, ни после, и я до конца войны не узнал, читал ли он приложение сам или ему прочли. Письмо я сложил вчетверо и положил в тот же карман, где лежал карандаш.
Машина за мной пришла двадцать четвёртого, в шесть утра.
Полуторка с брезентовым верхом, и в кузове уже лежали чужие ящики и стоял бидон, который всю дорогу подтекал.
Ехали на запад.
К вечеру пошли места, где всё стояло вверх дном второй месяц.
Дорога была занята. Мы больше стояли, чем ехали.
Один раз простояли час двадцать. Пропускали танки.
Шли они долго и не спеша. Пехота шла обочиной и в пыли.
Никто на нас не смотрел. Мы шли в ту же сторону и не за тем.
Инспектор ехал в кабине и всю дорогу читал.
На каждой остановке он выходил и разминал левую ногу, и делал это молча.
Про ногу мне потом сказал шофёр. Сорок первый год, Смоленск.
Со мной он об этом не заговорил, и я не спросил.
На одной из остановок он вышел, обошёл машину и сказал мне через борт одну вещь.
— Там впереди река.
Я ответил, что знаю.
— Ничего вы не знаете, — сказал он тем же ровным голосом, глядя мимо меня. — И я не знаю. Никто пока не знает.
Он забрался обратно, и мы поехали дальше.
Я всю ночь сидел в кузове на чужих ящиках.
В кармане у меня лежал карандаш Гуськова, который я так и не отдал.
Глава 30
«Западный берег»
Реку мы увидели двадцать второго сентября, с воздуха, и увидели не воду.
К реке шли третий день, и по дороге я насмотрелся того, чего в сводках не бывает: колонны стояли не потому, что их бомбили, а потому, что впереди была одна переправа на всех и её чинили; в кюветах лежала техника, брошенная не в бою, а по горючему; на перекрёстках сидели регулировщицы и работали руками так, что смотреть на это было больно.
Дважды мы обгоняли одну и ту же батарею и оба раза узнавали её по третьему передку, у которого не хватало борта.
Я считал, сколько времени она теряет на километр, и на второй раз бросил, потому что число вышло такое, что его некуда было деть.
Увидели полосу тумана и в тумане чёрные точки, которые шли поперёк.
Лодки я опознал не сразу. Опознав, считать перестал.
Мы шли не туда и не за тем. Нас перебрасывали на новую площадку, и площадка эта была в шестидесяти километрах от старой.
Перебрасывали третий раз за неделю.
Я летел пассажиром, на транспортной, вместе с ящиками и двумя оружейниками.
Инспектор летел на другой машине и прилетел на сутки раньше.
На земле оказалось хуже, чем в воздухе.
С воздуха земля выглядела серой и ровной.
Вблизи она была не серой и не ровной.
Площадку выбрали по карте и по сухому. Пока её выбирали, прошли дожди.
Грунт держал человека и не держал машину.
Первые сутки ушли на то, чтобы уложить участок разбега — метров двести, там, где машина ещё тяжёлая.
Утаптывали ногами, потому что катка не было. Двадцать человек в ряд, от края до края, шагом, и обратно, и снова.
К третьему разу я перестал считать проходы и стал считать шаги, а на четвёртом бросил и это.
Бабы пришли на вторые сутки, под вечер, сами, без наряда: семь женщин и две девочки лет по двенадцати. Ни с кем не поздоровались, встали в конец ряда и пошли, и шли ровнее нашего, потому что мы к вечеру уже спотыкались, а они привыкли ходить по земле целый день.
Старшая, в мужском ватнике и с подоткнутой юбкой, спросила у меня