"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Глава 5

«Свое условие»

К двадцать шестому полк уже перебазировался. Машины пришли по воздуху, я — на попутной; приехал на сутки позже лётного эшелона, когда землянки уже топились, а на новом месте уже знали, где мягко.

Стояли теперь под Белой Церковью, в стороне от дорог, на поле, у которого не было названия ни у кого, кроме тех, кто на нём сидел. Оно было ровнее прежнего и хуже прежнего: ровнее — потому что его выбирали, хуже — потому что открыто и с одной стороны в мгле.

Землянки заняли чужие — вырытые до нас и брошенные, — и первые сутки выгребали из них воду и чинили накат. К вечеру топили уже все, и по всему полю над снегом стояли низкие дымы, которые не поднимались, а расползались.

— Тут до нас кто стоял? — спросил кто-то.

— Никто.

— А ямы чьи?

— Ямы ничьи. Ямы тут были всегда.

— Так не бывает.

— Тут бывает.

Костина я нашёл утром двадцать шестого, у машины, которую он с людьми ставил на стоянку.

— А та? — спросил я.

— Какая?

— Восьмого которая.

— Та осталась.

— Где?

— На старой площадке, — сказал Костин. — С места поломки её перетащили к краю. Сюда увезут, когда будет чем. Мне сказали: не твоя забота. Я записал, что не моя.

— А взамен дадут?

— Дадут. Когда-нибудь. — Он посмотрел на пустое место в ряду, где по счёту должна была стоять машина, и больше туда не смотрел.

Мгла держалась третий день. Она не была туманом и не была облаком; она стояла над снегом слоем, съедала горизонт и оставляла солнце — низкое, белое, без краёв.

— Красиво, — сказал кто-то у капониров.

— Красиво, — сказал Костин. — Летать в этом.

— А что в ней такого? — спросил кто-то из молодых.

— В ней ничего не видно. Больше в ней ничего и нет.

Позже утром ко мне подошёл Рябов и спросил, много ли я записал за неделю. Я сказал: мало. Он сказал: и я мало, — и ушёл.

Перед обедом он позвал меня к своей машине. Не позвал — посмотрел так, что я подошёл сам.

— Товарищ капитан. Вы про строку тогда сказали, что в ней нет условий.

— Сказал.

— Я себе одно написал.

Он вынул из планшета лист. Лист был обыкновенный, разлинованный не по-книжному, а от руки, и написано на нём было крупно, чтобы читалось при коптилке.

Я прочитал.

'На этой площадке, при мгле и низком солнце, ведомый может потерять ведущего раньше, чем ведущий выходит из боя.

До следующего перебазирования и только здесь: перед вылетом назначать, кто принимает группу при потере зрительного контакта.

Записал ст. лейтенант Рябов А. Я., 26 января 1944 г.'

— Ну как? — спросил он.

Я перечитал ещё раз, медленно, и сначала не нашёл, что сказать, — потому что говорить было нечего.

— Тут есть автор, — сказал я.

— Есть.

— И срок.

— «До следующего перебазирования».

— И предел.

— «Только здесь». — Он забрал лист обратно. — Я не для вас писал.

— Я знаю.

— Я для себя писал. Чтобы завтра кто-нибудь не начал этим махать над другим полем.

— Когда заметили?

— Позавчера. Ходили парой. Я его на развороте потерял, а он меня видел ещё секунд десять. Потом и он потерял.

— И что?

— И ничего. Разошлись, потом сошлись. — Он посмотрел на поле. — А если бы не сошлись?

Мы пошли к землянке командира вдвоём, и по дороге Рябов молчал так, как молчат перед тем, как что-то попросить и не попросить.

Командир прочитал стоя, потом сел и прочитал ещё раз.

— Кто назначает?

— Я. Перед вылетом. Голосом и в листе.

— А если назначенного собьют?

— Тогда следующий. Их надо называть двоих.

— Это ты сейчас придумал?

— Сейчас, — сказал Рябов. — Пишите двоих.

— А назначишь такого, которого не слушают?

— Тогда его и без назначения не послушают. Назначение тут ни при чём.

— А если он не примет?

— Примет. Он вслух скажет, что принимает, при всех, до вылета.