"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

законченных вылетов, для которых в первичных бумагах прямо стояла видимость в нужный момент. В числителе сначала оказалось восемь строк, где при такой записи общий порядок сохранился. Потом я увидел, что две строки описывают один вылет: совпадали время и состав. Убрал повтор. Осталось семь из двенадцати; источниками были журнал и первичные доклады, каждому принятому вылету — одна строка.

Там, где я не мог понять, я не ставил ничего.

В одном журнале не хватало листа. Он был вырван не аккуратно, а как рвут, когда торопятся: с корешком, с кусками соседней страницы. Я записал, что листа нет, и не стал гадать, что на нём стояло.

В другом месте я нашёл двенадцать докладов подряд, в которых в замечаниях стояло одно и то же слово. Почерк был один, чернила одни; выглядело так, будто замечания вписали за один присест.

Эти двенадцать я не включил ни в расчёт по видимости, ни в три подтверждённые смены: один почерк не был вторым источником.

— Это нормально? — спросил я у писаря, который принёс мне лампу.

Он посмотрел через плечо.

— Это обычно.

— Я не про то. Это нормально?

— Товарищ капитан, — сказал он вежливо, — я лампу принёс.

И ушёл, и был совершенно прав.

Один раз я поймал себя. Я сидел над третьим столбиком и думал не о том, сколько раз менялся ведущий, а о том, сколько должно получиться, чтобы схема выглядела прилично. Я отложил карандаш, вышел на воздух и постоял минут пять.

Считать под ответ — это то самое, что я делал в ноябре. Тогда я тоже думал, что помогаю.

К обеду у меня было три столбика и очень мало строк.

После обеда мне попалась тетрадь, которую вёл человек, писавший каждый день и коротко. По ней одной можно было сделать половину работы: там стояли часы, погода, кто с кем шёл и что было не так.

Я посмотрел обложку. Фамилии не было. Стояли две буквы и месяц.

— Чья? — спросил я у писаря.

— А кто ж её знает.

— Спросить у кого?

— В группе спросите. Если он там.

Я записал: «источник — рабочая тетрадь без подписи, автор не установлен». После этой строчки половина её ценности пропала, и пропала правильно.

Её числа я выписал отдельно, но в итоговые отношения не включил: автора не было и второго источника тоже.

Сазонов пришёл в третьем часу. Он приехал откуда-то; к голенищу прилипла солома из кузова.

— Соколов. Вы тут?

— Тут.

— Слава богу. — Он сел напротив, снял шапку и положил её на ящик. — Мне к шести нужен результат.

— Какой?

— По вашим трём словам. Видимость, связь, ведущий. Мне нужно одно число по каждому.

— Одного числа нет.

Он посмотрел на меня так, как в январе смотрел на своё же вычеркнутое.

— Как это нет?

— Есть величина, знаменатель и источник. Три вещи. Одну из них отдельно я не дам.

— Мне не нужен источник. Мне нужно число.

— Число без знаменателя ничего не значит. Вы это знаете лучше меня, вы мне сами это в январе повторяли.

— В январе я никому ничего не должен был к шести часам, — сказал Сазонов.

Он встал и прошёлся.

— Вы поймите. Я не дурак и не вредитель. Я сейчас пойду туда, где сидят люди, которые работают со схемой. Им нужно понимать, на что опираться. Я приду и скажу: «связь у проверенной группы такая-то из такой-то, но по четырём вылетам записей нет, а три подтверждённые смены ведущего стоят без общего знаменателя». Знаете, что мне скажут?

— Знаю.

— Скажут: «спасибо, идите». И возьмут то число, которое им даст кто-нибудь другой. И оно будет круглое, красивое и ниоткуда.

— Возьмут, — сказал я.

— И вас это устраивает?

— Нет.

— А что вы предлагаете?

— Я предлагаю принести им то, что есть, и сказать, чего нет. И сказать, за сколько дней нет и почему.

— Это не результат.

— Это результат, — сказал я. — Просто он маленький.

Сазонов остановился у окна и постоял.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте иначе. Дайте мне вашу величину, а знаменатель я допишу сам, внизу, мелко.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вниз мелким шрифтом уже один раз всё ушло, — сказал я. — Второй раз я в этом участвовать не буду.

Он не понял. Потом понял.

— Это вы про своё?

— Про своё.

— Ну извините, — сказал Сазонов без всякого извинения в голосе.

— Знаете, что обидно? — сказал он. — Что вы правы. Я в январе это уже слышал и уже соглашался. А теперь у меня срок, и я стою тут и торгуюсь, как на базаре.

— Я знаю.

— Ничего вы не знаете. Вам легко: вам всё равно не подписывать.

Это было точно, и он это понял раньше меня. Он повернулся и начал что-то говорить, и я не стал его останавливать.

К шести собрались за общим столом.

Народу было человек восемь, я знал троих. Старший инспектор сидел с краю. Карту в эту комнату не приносили.

Сазонов выложил своё. Он выложил честно: по