Фантастика 2026-159 - Анна Сергеевна Платунова

Роза прижала папку к груди и смотрела на снег.

— Ты бы одобрил, — прошептала она едва слышно. — Правда ведь?

Снег шёл, не отвечая. Но молчание было хорошим. Тёплым. Своим. В марте у неё купили сразу четыре работы — две в галерее Абрамовича и две в лавке на Малберри-стрит. Это был самый удачный месяц за всё время. Она заплатила ренту, купила нормальной еды — мясо, овощи, свежий хлеб, — и новых красок. Хороших, не дешёвых. Первый раз за долгое время. Мария пришла в гости, принесла вино и сладкие пирожки, и они сидели на подоконнике вдвоём, болтая ногами в пустоту, как дети.

— Я горжусь тобой, — сказала Мария. — Ты знаешь это?

— Знаю, — ответила Роза. — И я горжусь тобой тоже.

— Мной не за что.

— За то, что ты была рядом. В самые плохие ночи. Это стоит очень многого.

Мария взяла её за руку. Они сидели так молча, пока внизу на улице не затеяли ссору двое мужчин и не пришлось закрыть окно. Весна пришла медленно — сначала просто капель, потом запах земли под тающим снегом, потом первая трава между камнями мостовой. Роза рисовала её — маленькую, упрямую, пробивающуюся сквозь всё, что мешало. Хотела назвать рисунок “Нижний Ист-Сайд”, но потом передумала и оставила просто “Апрель”. Вечером, перед сном, она смотрела на стену, где теперь висел новый портрет Джека — тот, что был со спины и в профиль, — думала о том, что прошло уже два года. Два года с той ночи, как она простилась с Джеком отпустив его тело в чёрную бездну океана.

— Я всё ещё здесь, — сказала она тихо. — И мне кажется, я понимаю теперь, что значит “жить”. Она выключила лампу и легла. В темноте за окном гудел весенний ветер с Ист-Ривер. Он не был холодным. Он пах чем-то новым — чем-то, у чего ещё не было имени, но что было, несомненно, настоящим, то что должно было принести перемены.

Нью-Йорк, апрель — декабрь 1912 года.

Пароход “Карпатия” вошёл в порт Нью-Йорка вечером восемнадцатого апреля. Кэлвин Джеймс Хокли-младший стоял на палубе первого класса и смотрел на огни города с таким выражением лица, с каким смотрят на поле битвы после того, как сражение уже проиграно: не с болью, а с тем особым, оцепеневшим спокойствием, которое приходит, когда боль ещё не добралась до сознания, но тело уже знает, что случилось что-то непоправимое. Он был жив. Это было, пожалуй, единственным бесспорным фактом из всего, что произошло за последние двое суток. Он выжил — позорно, как он сам это про себя формулировал в те редкие минуты честности, на которые был способен. Он воспользовался моментом, увидев одиноко стоящего, плачущего ребёнка, на палубе, какого родители в суматохе потеряли, а может и сознательно оставили пытаясь спастись сами, с ним забрался в шлюпку, назвавшись его отцом. Он сидел в лодке, завернувшись в чужое одеяло, спасённый им ребёнок согретый теплом взрослого, уснул у него на руках и не слышал крики бултыхающихся в ледяной воде людей— сначала громкие, потом всё тише, потом совсем никакие. Хокли не смотрел в сторону этих криков. Он смотрел вперёд, в темноту, туда, где должен был быть горизонт. Кэл умел смотреть вперёд. Это было, наверное, его главным талантом. На “Карпатии”, он тут же сплавил ребёнка какой-то женщине с напускной грустью сообщив, что у этого ребёнка на его глазах погибли родители и он теперь сирота. После этого сразу потерял интерес к нему. После всех процедур оформления ему дали каюту — небольшую, не чета тем, к которым он привык на “Титанике”, но с кроватью и умывальником. Он лёг, не раздеваясь, и проспал почти сутки. Проснулся с головной болью и сухостью во рту, умылся, велел принести виски и выпил его медленно, глядя в иллюминатор на серую воду. Роза. Он думал о ней — но не так, как думают о человеке, которого любят и потеряли. Скорее так, как думают о деле, которое пошло не так, как планировалось. Роза была частью плана. Хорошей частью — красивой, с правильным происхождением, с матерью, которую легко было удержать в узде долгами. Роза была удобна. И теперь её не было. А ещё — ожерелье. Мысль об ожерелье пришла ещё на “Карпатии”, в первые же часы, и с тех пор не уходила. Она сидела где-то за виском, тихая и острая, как заноза. “Сердце океана” — сто двеннадцать карат, безупречный глубокий синий цвет, огранка, которой не было равных. К тому же согласно его истории, этот камень принадлежал, когда-то трём королям Франции. Людовик XIV носил его как символ власти. Людовик XV сделал его частью королевских регалий. Людовик XVI потерял его вместе с короной и головой. Кэл купил “Сердце океана", в марте 1912 года, в Париже через закрытую частную сделку у разорившегося французского аристократа виконта де Монфорза, за сто тысяч долларов. Он был последним представителем семьи, которая владела им почти век. Виконт продал фамильную драгоценность без торга. Ему нужны были деньги. А Кэл решив, что Роза ДеВитт Бьюкейтер будет его женой, хотел сделать ей предложение так, чтобы это запомнили все. Каждый получил то, что хотел. Камень был его инвестицией в брак, в положение, в определённый образ — богатого, щедрого, способного дать женщине то, чего она никогда не имела. И он сам же положил его в карман пальто, которое набросил на плечи Розе, взамен пиджака какой дал ей этот бродяга Джек. Машинально, второпях, в тот момент, когда “Титаник” уже шёл ко дну и нужно было думать о том, как спасти себя. И вспомнил об этом, только когда Роза проявив характер выпрыгнула из спускаемой шлюпки, чтобы воссоединиться с этим грязным оборванцем. Теперь, тот театральный жест с накидыванием ей на плечи своего пальто — казался ему чудовищной глупостью. Роза вероятнее всего утонула вместе с ожерельем. Сто тысяч долларов на дне Атлантического океана. Это была потеря, которую можно было