"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Про неё.

— Тогда давайте у машины. Мне отсюда далеко ходить не надо.

Он сел на колесо, и я сел на ящик напротив.

Разговор сразу пошёл деловой. Я всё ещё ждал от него чего-то другого, хотя права на это не имел.

— Как у вас сейчас передают? — спросил я.

— Голосом. Заранее не называем.

— Почему?

— Потому что когда назовёшь заранее, назначенный начинает ждать. А ждать нельзя: он тогда полвылета смотрит на ведущего вместо того, чтобы смотреть по сторонам.

Я записал.

— Это вы проверяли?

— Это я видел, — сказал Ерохин. — Дважды. Второй раз он мне чуть не привёз чужого на хвосте.

— А если ведущий пропал и никто не назначен?

— Тогда берёт тот, кто первый скажет.

— А если скажут двое?

— Тогда старший.

— А если оба равные?

Ерохин посмотрел на меня и в первый раз усмехнулся.

— Тогда тот, у кого голос громче. Вы не смейтесь, товарищ капитан. У нас так и выходит.

— Я не смеюсь. Я записываю.

— А молодые у вас как?

— Как везде. Первые вылеты ничего не видят. Потом начинают видеть. Потом начинают думать, что видят всё.

— И тогда?

— И тогда я развожу их по парам заново.

Он проследил, как я пишу, и подождал, пока допишу.

— Вы это куда?

— В материал.

— С фамилией?

— С фамилией.

— Пишите, — сказал он. — Только напишите, что я это на своей эскадрилье говорю, а не на всех.

— Так и напишу.

— Вы, я слышал, теперь без подписи, — сказал он вдруг.

— Кто сказал?

— Никто. Само сказалось: бумагу привезли вы, а подписал её другой.

— Верно.

— И как?

— Работать можно.

— Ну и ладно, — сказал Ерохин, и на этом тема кончилась, и я был ему за это благодарен больше, чем за что бы то ни было в тот день.

— Я вашу строчку читал, — сказал он. — Ту, что командиру привезли.

— И как?

— Как. Слова хорошие. — Он поскрёб ногтем по колесу. — Только у нас летом тут муть до земли и садиться приходится с одной стороны. Ваша строчка этого не видела.

— Она и не должна.

— Тогда зачем она?

— Затем, чтобы вы к ней приписали своё, — сказал я. — И чтобы приписанное стояло под вашей фамилией, а не под моей.

Ерохин подумал над этим дольше, чем над всем остальным.

— Раньше вы иначе говорили, — сказал он наконец.

— Раньше я много чего говорил иначе.

— Слетать со мной завтра не хотите? — спросил Ерохин и сам себя поправил, не дожидаясь: — Не хотите. Вам нельзя.

— Нельзя.

— Я и говорю.

Для меня это прозвучало без всякого умысла — так говорят о чужой ноге, которая не гнётся.

Он встал.

— Мне пора. Придёте вечером на разбор — приходите. Только не садитесь вперёд.

— Не сяду.

На разбор я пришёл и сел, как он сказал, не вперёд, а у стены, где сидят те, кому не надо ничего говорить.

Разбор вёл Ерохин, и вёл его быстро, потому что все были злые от усталости и голодные. Гришин сидел сбоку и не вмешивался.

Разбирали два вылета. Первый разобрали в четыре фразы. На втором застряли.

— Ты почему пошёл за ним?

— Он уходил.

— Он уходил вниз. Ты за ним пошёл вниз. Кто оставался наверху?

— Никто.

— Вот и я говорю: никто.

Молодой хотел объяснить и начал объяснять, и его дослушали до половины.

— Не рассказывай, — сказал Ерохин. — Ты не виноват, ты просто не подумал. Виноват я: я тебе перед вылетом не сказал.

Кто-то в углу спросил, а как надо было. Ерохин ответил, что надо было остаться, и что он сам однажды не остался, и что тогда обошлось.

Про меня вспомнили один раз, ближе к концу.

— Товарищ капитан, — сказал кто-то из середины, — а по-вашему как?

Я успел подумать три вещи и все три не сказал.

— По-моему, — сказал я, — вам виднее. Я тут четвёртый час.

Смеха не было, но что-то в комнате сдвинулось, и дальше на меня больше не оглядывались.

Гришин на выходе задержался около меня.

— Правильно ответили.

— Я не ответ искал.

— А я не про ответ, — сказал Гришин и ушёл первым.

Лунин нашёл меня сам, поздно, когда стоянка уже стихла.

Он подошёл, посмотрел, чем я занят, и сел рядом, не спрашивая.

— Пишете.

— Пишу.

— И много уже написали за эти полгода?

— Три тетради.

— И что с ними будет?

— Не знаю.

Лунин кивнул, как будто именно