"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Скажу, что не установлено.

Он покивал.

— Мне бы так, — сказал он. — Мне так нельзя. Мне надо сказать, от чего, иначе не примут.

— А вы что говорите?

— Я говорю то, что вернее всего. Обычно попадаю.

На второй мы с ним проспорили полчаса о том, как записывать неустановленное, и он в конце концов сказал, что у него для этого нет графы, а у меня, говорят, есть лист.

— Есть.

— И туда можно вот это?

— Туда можно вот это.

— А читать кто будет?

— Не знаю.

Он всё равно написал. Писал он медленно и на середине спросил, надо ли ставить число.

Ту машину, что стояла с двадцать второго, увезли к пятому. Место, где она стояла, ещё неделю было заметно: трава там не росла, потому что натекло масла.

Третью смотрели дольше всего, и на третьей у нас вышел спор.

Двое техников считали по-разному, и разница была не в том, что они видели, а в том, что каждый достраивал.

— Это его с той стороны достали, — говорил один.

— Или он на посадке.

— На посадке такого не выходит.

— Выходит. Я видел.

— Ты видел один раз.

— Я видел два раза.

Я слушал минут пять и потом сказал, что запишу оба мнения и обе фамилии.

— Зачем обе?

— Затем, что у меня нет способа выбрать, — сказал я. — А у вас есть только то, что каждый из вас видел раньше.

Они на этом замолчали, но друг с другом не согласились.

— Вам эти машины зачем? — спросил под конец первый. — Война кончается.

— Затем и нужны, что кончается.

— Не понял.

— Через месяц никто не вспомнит, откуда какая дырка. А пока помните вы.

Он посмотрел на разложенное и согласился, но неохотно.

Про раненого я спросил сам, у дежурного, и спросил один раз.

— Что-нибудь есть?

— Есть. Живой. Увезли дальше.

— И всё?

— И всё. Больше нам не сообщают, а спрашивать не у кого.

Я записал: сведений о состоянии нет, последнее известие такого-то числа, со слов дежурного.

Записывать это было противно. Я всё равно записал: если не записать, через полгода никто не вспомнит даже числа.

Общий разбор собрали четвёртого.

Собрали его не для решения, а для того, чтобы восстановить, как оно было, — и собрали поздно, потому что раньше было некогда: все эти дни работали.

Землянка в мае была уже не та, что в феврале: сыро в ней стало по-летнему, печку не топили, и впервые за полгода в ней пахло землёй и людьми, а не дымом.

Приехал Сазонов.

Он приехал со своими листами, с двумя тетрадями и с той манерой раскладывать, которая у него была ещё в январе сорок четвёртого, и я, увидев, как он раскладывает по столу рядами, вдруг понял, что знаю его полтора года, а помню, будто дольше.

За эти полтора года он похудел и постарел, и, глядя, как он раскладывает, я подумал, что за всё время ни разу не спросил у него ничего, кроме дела.

— Михаил Петрович, — сказал я. — Вы сами-то как?

Он поднял голову и посмотрел с интересом.

— Первый раз спрашиваете.

— Первый.

— Плохо, — сказал он. — Но это к делу не относится.

И вернулся к листам.

— Сначала люди, — сказал он. — Потом я.

Первым говорил Мельник.

Он говорил спокойнее, чем двадцать третьего, и говорил короче. За десять дней он рассказал это раз восемь и теперь оставлял только то, о чём спрашивали.

— Я его нашёл глазами и понял, что он никого не ведёт. Доложил, что не нашёл. Слова другого у меня не было.

— Вы теперь нашли слово? — спросил Сазонов.

— Нет.

— И не ищите, — сказал Сазонов. — Я полтора года ищу слова. Пока не нашёл ни одного, а бумаг написал много.

— Вы теперь как? — спросил Сазонов.

— Летаю.

— Я не про это.

— А про что?

— Про то, что вам почти две недели подряд говорят, будто вы что-то доказали.

Мельник подумал.

— Мне это мешает, — сказал он. — Я теперь думаю, прежде чем доложить. Раньше не думал.

— Это плохо?

— Это медленнее.

Сазонов записал и это, отдельно подчеркнув слово «медленнее».

Вторым говорил тот, кто принял группу.

Он рассказал, как принимал, и рассказал, откуда знал, что принимать надо не по отметке.

— Мне это сказали, когда я пришёл в часть.

— Кто?

— Не помню кто. У нас так говорят.

— А кто это придумал, знаете?

— Нет.

— Вы бы сейчас сделали так же? — спросил Сазонов.

— Не знаю.

— Почему?

— Потому что сейчас я знаю, чем кончилось. Тогда не знал.

— И что?