"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин
— Мам. — Я отложил ложку. — Ну чего?
— Ничего.
— Мам.
Она сложила руки на столе.
— Петь. — Голос у неё был ровный и очень спокойный, и от этого спокойствия у меня похолодело. — Ты мне скажи, ты во что впутался?
Я перестал жевать.
— В смысле?
— В прямом. — Мать смотрела мне в глаза. — Ты два дня как чужой. Встаёшь ни свет ни заря. Дома не сидишь. Приходишь в одиннадцать грязный как чёрт. Про доильные аппараты спрашиваешь, будто ты председатель. И главное — ты не пьёшь.
Я чуть не подавился.
— Так это ж хорошо!
— Это подозрительно, — отрезала мать. — В воскресенье со свадьбы приполз никакой, а с понедельника трезвый как стёклышко и с утра до ночи железку эту ковыряешь. Люди уже говорят.
— Чего говорят?
— Что ты либо в аварию попал, либо с девкой чего-то, либо в район вызывали. — Она поджала губы. — Тётка Настасья вообще сказала, что ты, может, того… в секту.
Я захохотал. Не смог удержаться, честное слово.
— В какую секту, мам?
— А я знаю? — Она рассердилась. — Смеётся он. Мать переживает, а он смеётся.
Я перестал смеяться.
Потому что она не переживала — она боялась. Вот прямо сидела и боялась, и это было видно по тому, как она держала руки.
Я взял её ладонь.
Она была шершавая, с потрескавшейся кожей, и очень тёплая. И маленькая. У меня в моей руке — молодой, здоровой, двадцатидвухлетней — эта ладонь помещалась целиком.
Двадцать пять лет назад я держал такую же ладонь в больнице в Ачинске, и она была уже совсем невесомая.
— Мам. — Я взял её ладонь. — Я не в секте. Не в аварии. Никого не обрюхатил. И в район меня не вызывали.
— А чего тогда?
— А ничего. — Я пожал плечами. — Просто надоело.
— Что надоело?
— Дурака валять.
Мать смотрела на меня очень внимательно.
— Двадцать два года не надоедало, а тут вдруг надоело?
— Ну вот. Вдруг.
Она долго молчала. Потом высвободила руку и встала.
— Вода нагрелась. Иди мойся.
Я пошёл к двери и уже в сенях услышал, как она сказала — негромко, себе:
— На отца стал похож.
Я остановился.
Стоял в тёмных сенях, держался за дверную ручку и не мог сдвинуться с места.
Отец у меня был здоровый, спокойный и молчаливый, и когда он приходил с работы, от него пахло железом и соляркой, и он всегда сначала долго мыл руки, а уж потом брал меня на колени. И умер он в этой самой мастерской, в феврале семьдесят третьего, — придавило, когда полез под трактор.
Я про него не вспоминал лет тридцать. Вообще. Ни разу.
— Мам, — позвал я. — А чего он говорил, когда с работы приходил?
Из кухни ответили не сразу.
— «Ну, чего у нас тут».
Я постоял ещё немного и пошёл в баню.
Глава 4
Каретка встала в пятницу, тридцатого апреля, к обеду.
Разбирали мы её, как велел Семёныч, — и он оказался прав, конечно. Один подшипник был готов: сепаратор разбит, ролики ходили как хотели. Поставили бы так — через месяц пришлось бы снимать заново, а месяц — это середина сева, самое паскудное время, чтобы лежать под гусеницей.
Подшипник Мишка добыл сам.
Вот как — я не спрашивал. Он ушёл после ужина в четверг, вернулся утром с промасленным свёртком и с очень довольной рожей, и сказал только: «Не боись, никто не хватится». Я посмотрел на свёрток, посмотрел на Мишку и решил, что в моём положении задавать вопросы — роскошь.
К обеду пятницы каретка стояла на месте, и все восемь болтов были затянуты.
А потом мы полдня ставили гусеницу.
Вот про это надо рассказать подробно, потому что я, честно говоря, сам недооценил.
В голове у меня как было? Каретка встала — накинул гусеницу, натянул, поехали. Я эту операцию видел раз двести в жизни и раз тридцать делал сам.
Только делал я её на машинах, которые стояли на гусеницах.
А мой три года просидел на голых катках, и они ушли в грунт по оси, и вокруг них наросло дерна на полторы ладони.
Копали мы час.
Двумя лопатами — я и Мишка, — а Пашка выгребал руками из-под катков, потому что лопатой там не подлезешь. Земля была плотная, слежавшаяся, вперемешку с окаменевшей смазкой, которая когда-то вытекла из уплотнений. Она отваливалась пластами и пахла.
Выкопали. Трактор просел ещё чуть-чуть, уже в яму.
— Слышь, — сказал Мишка, вытирая лоб. — А как мы его подымем?
— Домкрат где?
— Домкрат один. Он в мастерской, под «эмтэзэшкой» стоит, там коробку снимают.
— А второй?
Мишка посмотрел на меня как на приезжего.
— Какой второй.
Ну да. Один домкрат на мастерскую.
— Тогда брёвнами, — сказал я.
— Каким брёвнами?
— Вон теми.