"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Глава 9

Одиннадцатого мая перешли на культивацию.

Работа поприятнее боронования. Тянет тяжелее, зато следить надо: уйдёшь на пять сантиметров глубже — и семена лягут в сухое.

Мне дали КПС-четыре. Прицепной, четырёхметровый, с лапами.

Лапы были тупые.

Я это увидел ещё на машинном дворе, до выезда: подошёл, присел, провёл пальцем. Стрельчатая лапа должна резать землю кромкой. А эти были сточены до полукруглых, и края завалены назад.

Такая не режет, а мнёт. И тянуть её вдвое тяжелее.

— Миш. Иди сюда.

Мишка подошёл, посмотрел.

— Ну лапы.

— Потрогай.

Он потрогал.

— Тупые.

— А когда их точили последний раз?

Мишка задумался.

— А их точат?

Вот так, собственно, и жил колхоз.

Точить лапы — работа муторная и грязная. Их снимают, везут в кузню, наплавляют или проковывают кромку, потом ставят обратно. На четырёхметровый культиватор их двадцать одна штука.

Я прикинул: полтора дня. Полтора дня, которых у меня не было, потому что послезавтра начиналась предпосевная и стояли сроки.

Пошёл к Семёнычу.

Он был в мастерской, у горна — который, кстати, с тех пор как его растопил Гуров, так и не остывал. Кто-то его теперь топил постоянно, и я подозревал кто.

— Иван Семёныч.

— М.

— У меня лапы на культиваторе стёсаны.

— Знаю.

— Как знаю?

Он повернулся.

— Они у всех стёсаны. — Семёныч не обернулся. — Их с семьдесят девятого не точили.

Я сел на ящик.

— С семьдесят девятого?

— Ну. Кузнец ушёл, а новый не пришёл. — Он опять взялся за напильник. — Как ушёл, так и не точат.

— А что, некому?

— А кому.

— Гуров есть.

Семёныч перестал пилить.

Он положил напильник и посмотрел на меня — долго, снизу вверх, тем самым выцветшим взглядом.

— Гуров пьёт, — сказал он.

— Он у меня три дня назад кронштейн варил. Трезвый.

— Три дня.

— Три дня.

Семёныч помолчал.

— И чего ты хочешь?

— Хочу двадцать одну лапу наплавить за завтра. И ещё, если получится, договориться, чтоб их точили не раз в три года, а раз в сезон.

— Второе не выйдет.

— Почему?

— Потому что кузнеца в штате нет. — Семёныч подул на железку. — Единица есть, а человека нет. И пока Лобанов не пойдёт к председателю, никто на неё Гурова не поставит. А Лобанов не пойдёт.

— Почему?

Семёныч взял напильник обратно.

— Потому что тогда придётся объяснять, где кузнец был три года.

Я вышел из мастерской и постоял на солнце.

До этой минуты мне казалось, что тут обычная бесхозяйственность. Руки не дошли, всем плевать, бывает.

А выходило другое. Единица кузнеца три года пустая. Значит, три года на неё идёт фонд.

Куда идёт — я спрашивать не стал.

Лапы-то в любом случае точить надо.

Гурова я нашёл на ферме.

Он таскал мешки. Ферма стояла на отшибе, за прудом, — четыре длинных корпуса, побелённых лет пять назад и с тех пор отсыревших до серости. Пахло оттуда так, что глаза слезились.

Внутрь я не пошёл. Постоял у ворот, посмотрел.

Коровы стояли в два ряда, в стойлах. Под ними была не подстилка, а то, что от подстилки осталось, — они стояли в жиже по щиколотку. Навозный транспортёр не работал: я это понял по тому, что навоз выгребали лопатами в тачку, и этим занимались две бабы.

Две бабы. Лопатами.

Я эту картинку потом долго не мог из головы выкинуть.

Гуров вышел с мешком на плече, сбросил его у стены и выпрямился.

— О. — Гуров разогнулся. — Механизатор.

— Здорово, Степан Егорыч.

— Здорово.

Он был трезвый. Не свежий — лицо серое, руки подрагивали, — но трезвый, и это уже четвёртый день.

— Работа есть.

— Какая?

— Двадцать одна лапа. Наплавить и проковать.

Гуров посмотрел на меня.

— На культиватор?

— На КПС-четыре.

— За сколько?

— За завтра. — Я показал на мастерскую. — Весь день. Помощника дам, инструмент дам, уголь достану. Плачу двадцать рублей.

Двадцать рублей — это было много. Это было раза в три больше, чем стоила такая работа, и мы оба это понимали.

Гуров вытер руки о штаны.

— Ты откуда деньги берёшь? — спросил он.

— Халтуры.

— Врёшь.