"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин
А мы шли.
Я вёл тетрадь прямо в кабине, в целлофановом мешке, и записывал: время, гектары, что заметил. И к среде у меня накопилась любопытная цифра: за три дня мы потеряли на остановках сорок минут. У Дудника — четыре с половиной часа.
Разница — это, между прочим, тридцать гектаров.
Тридцать гектаров, которые кто-то потом досеет второпях. Или не досеет.
В четверг приехала Людка.
Я её увидел издалека — как она идёт по краю поля, в платке, с сумкой, — и не сразу поверил.
До стана от села было пять километров.
Я довёл загонку до конца, остановился, слез.
— Ты чего? — вырвалось у меня вместо здрасьте.
— Ничего. — Она поставила сумку. — Матери на ферму несла, ну и… сюда зашла.
Ферма была в другой стороне. Мы оба это знали.
— Ага, — сказал я.
— Что «ага»?
— Ничего.
Она открыла сумку.
Там было завёрнутое в полотенце: варёная картошка, ещё тёплая, огурцы солёные, хлеб, кусок сала и бутылка молока, заткнутая бумагой. И сверху — четыре пирожка.
— С луком и яйцом. — Людка нахмурилась. — Ешь.
Мы сели у гусеницы, в тени.
Тень от ДТ узкая, и нам пришлось сесть тесно, плечом к плечу, и вот это, я подозреваю, входило в её планы с самого начала.
Пашка подошёл, потоптался. Я его усадил. Людка дала ему пирожок, он съел его в три укуса, сказал спасибо и убежал смотреть сеялку, хотя смотреть там было нечего.
— Это Гуровых? — спросила Людка, глядя ему вслед.
— Гуровых.
— Он вырос как.
— Он ест теперь.
Она посмотрела на меня, но ничего не сказала.
— Тебя не хватятся?
— Клавдия отпустила до четырёх. — Она смотрела, как я ем. — У нас всё равно никого, все в поле.
Я ел и смотрел на неё.
Она была в платке, из-под которого выбились волосы, и в старой кофте, и на щеке у неё была полоска пыли — она где-то мазнула рукой и не заметила.
Я протянул руку и стёр большим пальцем.
Она замерла и не отстранилась.
— Пыль, — объяснил я.
— Ага.
Мы посидели.
Где-то за логом работал чей-то трактор, ровно и далеко. Над полем висело марево. Пахло нагретой землёй и соляркой от моих рук.
И вот в эту минуту — с холодной картошкой в одной руке и с её щекой под большим пальцем другой — я подумал, что за всё это не жалко было и помереть.
— Ты чего лыбишься?
— Радуюсь.
— Чему?
— Пирожкам.
Она фыркнула.
Потом заговорила совсем другим голосом, глядя в сторону:
— Петь. Я в июне поеду.
— На курсы?
— На курсы. — Она дёрнула травинку. — Мамка ругалась три дня. А потом сказала: катись.
— Так это хорошо.
— Хорошо, — согласилась она без всякой радости. — Только это три месяца.
Мы помолчали.
— Люд.
— Что?
— Я тебя дождусь.
Она обернулась.
Смотрела на меня очень внимательно, и в глазах у неё было такое выражение, будто она хочет спросить что-то и не решается.
— Все так говорят, — выговорила она наконец.
— Возможно.
— И не ждут.
— Возможно.
— Ты чего заладил — возможно, возможно! — Она рассердилась. — Ты нормально скажи!
Я отставил кружку.
— Нормально скажу так. — Я повернулся к ней. — Не знаю, что будет через три месяца. Может, ты там встретишь кого-нибудь получше меня. Может, я тут окажусь сволочью. Гарантий я тебе не дам, потому что кто их даёт, тот врёт.
Она слушала.
— Но ждать буду. И если вернёшься и я тебе ещё нужен — я тут.
Людка молчала.
Потом кивнула — коротко, один раз, — и стала собирать посуду.
Уходя, у самого края поля, она обернулась и крикнула:
— Пирожки завтра принесу!
И ушла, размахивая пустой сумкой.
Пашка смотрел ей вслед с открытым ртом.
— Дядь Петь.
— М?
— А она красивая.
— Иди работай.
Ночная смена была отдельным делом.
Первый раз я вышел в ночь двадцатого. Пашку в ночь не брал — сказал Лобанову, что не буду, и Лобанов на удивление не спорил.
Вместо Пашки дали мужика по фамилии Твердохлеб, из шоферов, которого перекинули на посевную. Он оказался неразговорчивый и работал добросовестно, только к полуночи начал засыпать стоя — я это видел по тому, как он перестал реагировать на маркеры.
Я остановился, снял его с подножки и посадил в кабину, на пол.
— Спи час.
— Да я…
— Спи час. Потом меняемся.
Он заснул мгновенно, как проваливаются.