"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Мы сидели минут двадцать, и разговор шёл ни о чём: про яму, про то, что плахи надо будет менять года через три, про то, что баллон обещали в июле и, значит, привезут в августе.

Потом Ганин помолчал и спросил:

— Пётр Сергеевич. А вам здесь нравится?

Я не сразу понял вопрос.

— В смысле?

— Здесь. В селе. — Он повёл кружкой. — Вам тут нравится жить?

Такого у нас не спрашивают.

Такое вообще не приходит в голову: село — это не то, что нравится или не нравится, это то, что есть, как погода, как собственная фамилия. Спросить можно про то, поедешь ли ты в город. Но не про это.

— Я тут родился, — сказал я.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Нина посмотрела на меня поверх кружки.

Посмотрела и промолчала, и я понял, что она этот вопрос уже слышала, и не один раз, и что отвечать на него ей тоже нечего.

Так мы и досидели.

В сельпо я успел за десять минут до закрытия.

Людка мыла пол.

Она мыла его как моют в конце дня — быстро, размашисто, не глядя, — и когда я вошёл, не разогнулась, а только сказала в пол:

— Закрываемся.

— Мне спичек.

— Спички у двери, бери сам, потом отдашь.

Я взял спички и не ушёл.

Она домыла до порога, выпрямилась, отнесла ведро и вернулась, и лицо у неё было такое, какое бывает у человека к концу двенадцатичасового дня.

— Ты чего стоишь?

— Смотрю.

— На что?

— На тебя.

Людка фыркнула и стала снимать халат.

— Клавдия осенью уходит.

— Совсем?

— Совсем. На пенсию. — Она повесила халат на гвоздь. — Меня ставят.

— Заведующей?

— Ага.

Я постоял, соображая, что на это положено ответить, и ничего умного не придумал.

— Хорошо же.

— Хорошо, — согласилась она.

Она это сказала ровно, безо всякого выражения, и стала считать выручку, и я смотрел, как она считает, и думал совсем не про то, про что надо было думать.

Заведующая сельпо в двадцать один год — это на всю жизнь.

Это значит, что она отсюда уже никуда, что через тридцать лет она будет стоять в этом же помещении или в том, которое построят вместо, и что я это знаю точно, а она пока только догадывается.

— Петь.

— М.

— Ты в субботу свободный?

— В субботу я уже в поле.

— А.

Она пересчитала пачку заново, потому что сбилась.

— Ну ладно. Иди, мне закрывать.

Домой я пришёл в восьмом часу.

Мать была уже дома и чинила подойник — у него отскочила ручка, и она приладила её проволокой, накрепко, потому что сдавать в мастерскую подойник из-за ручки — это же смешно.

— Дождь-то. Хороший.

— Хороший.

— Теперь трава попрёт.

— Попрёт.

— Косить-то когда?

— С пятницы.

Она отложила подойник.

— Тётя Нюра приходила.

— Опять?

— Что «опять». Второй раз всего.

— Мам.

— Что «мам»? — Мать посмотрела на меня спокойно. — Мы про варенье говорили.

— Про варенье, ага.

— Про варенье, — подтвердила она и убрала подойник в сени.

Я лёг рано.

Лежал и думал про то, что послезавтра выгонять косилки, что на второй нож я так и не поставил четыре сегмента, и что этот дурак ещё и правда полезет проверять нефтехозяйство.

Потом подумал, что через сорок лет всё это будет называться не «техника безопасности», а «охрана труда», и что будет отдельная профессия, отдельный институт, отдельные фирмы, которые за деньги пишут вот такие бумаги, и всё это будет ровно для того же самого, только красивее.

На этом я заснул.