"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

«Приглашаются все» было подчёркнуто дважды.

Народу пришло тридцать два человека.

Я знаю точное число, потому что Пыжов считал по головам и потом при мне записывал в отчёт, и лицо у него при этом было счастливое, потому что в прошлый раз пришло девять.

Пришли: пенсионеры, которым интересно всё; бабы, которым надо было куда-то деть воскресный вечер; человек восемь мужиков, зашедших переждать до танцев; школьники, согнанные учительницей; Ганины; и я.

Верка стояла у двери и следила, чтобы не курили.

Лектора звали Лариса Дмитриевна.

Ей было года тридцать два. Тёмный костюм, белая блузка, туфли на низком каблуке, папка. Она приехала на колхозном «газике», который за ней послали в райцентр, и на лице у неё было выражение человека, который сегодня читает четвёртую лекцию.

Она встала за стол под сатином и начала.

Читала она хорошо.

Это надо сказать честно: она читала грамотно, ровно, с интонацией, и материал знала, и это было не бормотание по бумажке, а нормальная работа. Про Женеву, про переговоры, про размещение, про то, чем ответит Советский Союз, — сорок минут, чётко, с цифрами и без единой запинки.

Слушали её примерно так, как слушают дождь.

Через двадцать минут задняя половина зала разговаривала. Мокеиха уснула сидя, не выпуская сумки. Мишка что-то втолковывал Дудни­ку. Двое пацанов пускали по проходу жука.

Она это видела и всё равно дочитала до конца.

— Вопросы будут?

Тишина.

Пыжов из первого ряда завертел головой на зал с угрозой.

Тогда встал дед Мещеряков.

— А вот скажите. Война будет?

По залу прошло движение: вопрос был тот самый, ради которого половина и пришла.

— Советский Союз, — начала Лариса Дмитриевна, — последовательно выступает за разрядку международной напряжённости и делает всё, чтобы не допустить…

— Это я слыхал. Ты скажи: будет или нет?

— Не будет.

Дед сел, вполне удовлетворённый.

Дальше встала баба с середины и спросила, почему в райцентре нет мяса. Ей объяснили, что это не по теме. Она возразила, что как это не по теме, если он в докладе про продовольствие говорил. Ей ещё раз объяснили. Она села и до конца вечера смотрела с обидой.

Ганин конспектировал.

Он сидел во втором ряду с Ниной и всю лекцию писал в тетрадку, и писал он всерьёз, с подчёркиваниями, и, когда она назвала количество ракет, он это количество записал и обвёл.

Руку он поднял вторым.

— Простите. Вы сказали «в европейской части». Вы имеете в виду географическую Европу или зону, которая в договорных документах обозначается иначе?

Зал повернулся.

Лариса Дмитриевна помолчала секунду.

— В документах иначе, — ответила она. — Вы правы. Я упростила.

— Спасибо. Я просто уточняю.

Кто-то сзади громко произнёс: «Ну очкарик». Кто-то другой шикнул.

Нина в это время сидела очень прямо и смотрела в одну точку перед собой, и по ней было понятно, что она этот вопрос слышала ещё дома и просила его не задавать.

Потом кто-то с задних рядов спросил про негров в Америке.

Лариса Дмитриевна ответила и на это, и я по её лицу видел, что этот вопрос ей задают в каждом хозяйстве и что он у неё идёт под номером.

— Ещё вопросы?

И я, как дурак, поднял руку.

Я не собирался.

Я вообще собирался просидеть этот вечер, глядя в затылок Дуднику, и потом пойти на танцы, но она назвала цифру, и цифра была неправильная — не то чтобы неправильная, а старая, из позапрошлогодних материалов, и меня дёрнуло.

— Вы сказали — с декабря прошлого года. А по последним данным они начали не в декабре.

Она подняла голову.

— По каким данным?

Тут я и понял, что зря.

— По газетным.

— По каким газетам?

— Не помню. Какая-то центральная.

Она смотрела на меня секунды три.

Смотрела внимательно, без раздражения, и что-то у неё в лице поменялось — она перестала быть человеком, читающим четвёртую лекцию.

— Вообще вы правы. — Она положила указку. — В методичке стоит декабрь, но это устаревшая формулировка. Спасибо.

И записала себе в блокнот.

Зал на это никак не отреагировал. Зал в этот момент уже вставал, потому что было без десяти восемь, а в восемь начинались танцы, и полсела ждало под дверью.

Дождь пошёл в половине девятого.

Пошёл он не как обычно, а сразу стеной: сначала ударило по крыше клуба так, что в зале перестало быть слышно радиолу, потом кто-то открыл дверь, и в фойе полетело.

Гроза стояла над селом час с лишним.

Первое, о чём подумали в клубе все одновременно, было сено.

По залу пошло: у кого сметано, у кого лежит в валках, у кого копны не свезены. Копны после такого ливня — это неделя, и то если распогодится, и это все посчитали в уме за две секунды.

Четверо мужиков ушли под дождь сразу.

Мишка тоже дёрнулся, но остался, потому что у него было сметано вчера.

Наутро оказалось, что зря остался.

Мой стог, который мать всё утро обзывала кривым, стоял