"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин
— Ты не думай, я ничего. Мне твоя мать хорошая. Я к ней привыкну.
— Ты это второй раз говоришь.
— Значит, надо, чтоб я привыкла.
Она взяла кувшин.
— Пойдём, а то хватятся.
И пошла первая.
Тётю Нюру я поймал во дворе, часов в пять, когда вышел покурить.
Она вышла следом, с ведром, будто по делу, и остановилась в двух шагах.
— Ну.
— Ну, Анна Фёдоровна.
Она поставила ведро.
— Я ей в мае прошлого года сказала, что ты её не позовёшь.
— Знаю.
— Откуда?
— Она мне передала.
— Передала. Ну да. Она мне всё передаёт.
Мы постояли.
— Ты меня, Пётр, послушай. Я тебе один раз скажу и больше не буду.
— Слушаю.
— Ты не думай, что я тебя не люблю. Я тебя как раз люблю, ты работящий и не пьёшь.
— Спасибо.
— Я не договорила. — Она посмотрела на меня снизу вверх. — Я вот на что смотрю. Ты сегодня всё сделал как надо. Пришёл, встал, сказал. Всё правильно.
Она помолчала.
— А глаза у тебя, — договорила тётя Нюра, — как у человека, который дело закрывает.
Я стоял и курил.
— Ну и всё. — Она подняла ведро и пошла к колодцу. — Я больше не буду.
Домой мы шли в шестом часу.
Семёныч отделился у мастерской, бросил «спасибо» и пошёл к себе, и я подумал, что надо будет ему что-нибудь, и потом всё лето собирался и так ничего и не сделал.
Мать шла молча и держала меня под руку.
Держала она крепко, обеими руками, как держатся, когда скользко, хотя было сухо и тепло.
У калитки она остановилась.
— Петь.
— М.
— Спасибо тебе.
— За что?
— Ни за что. Так.
Она пошла в дом и там сразу начала греметь, потому что вечером надо было доить, и корова не знает, что у нас сегодня.
Я остался на крыльце.
Село было воскресное, тихое. У кого-то играло радио. От Кузнецовых пахло дымом, кто-то топил баню. По улице прошли две девчонки и, поравнявшись со мной, зашептались и захихикали и потом побежали.
Я стоял на своём крыльце в белой рубахе, с бумажкой на подбородке, двадцати трёх лет от роду, просватанный, и мне было хорошо и мерзко одновременно, и я не мог развести одно с другим.
Утром надо было выезжать.
Первого августа начиналась уборка, и на моём комбайне не был поставлен нижний решётный стан, потому что я его в субботу не доделал, и это было единственное, о чём в тот вечер думалось спокойно.
Глава 12
Первого августа меня в первый раз назвали женихом в лицо.
Сделал это Дудник, в семь утра, у ворот мастерской, при двадцати человеках, и сделал он это без всякой издёвки, как констатируют погоду.
— О. Жених пришёл.
— Пришёл.
— Ты хоть выспался?
— Выспался.
— А чего тогда рожа такая?
Рожа у меня была такая, потому что я лёг во втором часу и с шести был на ногах, и потому что накануне я съел столько, сколько не съедал с Нового года, и оно во мне ещё лежало.
Мужики подходили и жали руку.
Это заняло минут пять и было почти невыносимо: двадцать человек по очереди жмут тебе руку и говорят одно и то же, и на каждого надо ответить, и каждый считает своим долгом добавить что-нибудь от себя.
Прохоров выдал: «Ну, теперь тебя держать будут».
Мишка объявил, что он всё знал ещё в мае.
Гнидин молча пожал и отошёл, и это было лучше всего.
Семёныч со мной поздоровался, как всегда, кивком, будто вчерашнего дня и не было, и я ему за это был отдельно благодарен.
С первого августа хозяйство переходило на уборочный режим.
Это означает, что с этого дня всё остальное перестаёт существовать.
Приказ вывесили в пятницу: рабочий день с семи до темноты, выходных нет, обед в поле, отпуска отменены, все свободные люди — на ток. Дальше шёл список звеньев и закреплённой техники, отпечатанный на машинке через фиолетовую копирку.
Комбайнов у нас одиннадцать.
На ходу — восемь. Из этих восьми три я бы на дальнее поле не пустил, но их пускали, потому что убирать чем-то надо.
Озимую рожь — сто восемьдесят гектаров за фермой — пустили прямым комбайнированием с первого же дня, двумя машинами.
Ячмень на ближних загонках доходил к третьему, свал в валки начали второго, а первого в основном сгоняли технику, разворачивали ток, ставили вагончики и делали то, что делают всегда в первый день: обнаруживали, что за зиму пропало то, что в прошлом году точно было.
Пропали, в частности, две транспортёрные ленты и весь запас пальцев к жаткам.
Развод был в семь.
Стояли у ворот полукругом, человек тридцать. Лобанов вышел с тетрадью — с той самой синей, — открыл её и стал читать.
Читал он хорошо.
Надо отдать ему должное: за полгода он выучился