"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин
— Что «мам»? — Мать посмотрела на меня. — Петя, я не дура. Я её сегодня утром видела, когда к Нюре ходила. Она мне слова не проронила.
Я молчал.
— Я тебе одно спрошу. Один раз. Больше не буду.
— Спрашивай.
— Ты её любишь?
Вот это был тот вопрос, которого мне никто не задавал.
Ни она, ни тётя Нюра, ни Людка, ни один человек в этом селе за четыре месяца от сватовства до ноября.
Потому что его не задают.
У нас про это не разговаривают вообще: у нас говорят «сошлись», «живут», «хорошая баба», «мужик работящий». Слово это в этом доме за одиннадцать лет не произносилось ни разу, и я не уверен, что оно произносилось при отце.
А мать взяла и спросила.
Я сидел и молчал, и молчал я долго — секунд, наверное, десять, — и мать за эти десять секунд ни разу не отвела глаз.
— Я не знаю.
Мать кивнула.
Она кивнула так, будто я подтвердил то, что она и так знала, и встала, и пошла к печке.
— Ложись. Завтра суббота.
— Мам.
— Всё, Петя. Я спросила один раз, я больше не буду.
Она загремела заслонкой.
Я разделся и лёг, и лежал, глядя в потолок, и слышал, как она ходит по кухне, и ходила она долго, и один раз мне показалось, что она стоит и не движется.
Потом она легла.
Я заснул около часа ночи, и последнее, о чём я подумал, было — что завтра в семь надо к Людке и что до этого надо успеть в мастерскую.
Глава 25
Пятого ноября я работал до шести.
Суббота перед праздником — короткий день, все ушли в четыре, а я остался, потому что в понедельник семнадцать человек надо было расставить на ремонт, а расстановку я до сих пор не сделал.
Сделал я её за полтора часа.
Потом вымылся под краном в мастерской, переоделся в чистое, которое принёс с собой утром, и вышел без десяти шесть.
До Людки было идти минут двадцать.
Времени у меня было час десять.
Первым меня перехватил Клюев.
Он стоял у своей калитки — он вообще всегда стоял у своей калитки, — и, увидев меня, вышел на дорогу.
— Пётр Сергеич. На минуту.
— Слушаю.
— Мне рукавицы.
Дело было такое: я в понедельник записал в тетрадь, что ему второй год не выдают рукавицы. За неделю я ничего по этому поводу не сделал, потому что было некогда, а он про это помнил.
— Клюев, я записал.
— Записал — это хорошо. А рукавицы?
— На складе нет.
— Так их два года нет.
Мы поговорили минут восемь.
Восемь минут я объяснял ему, что подал заявку, что заявка ушла, что до нового года вряд ли, и что если он мне будет напоминать раз в неделю, то это не ускорит, но и не помешает.
Он остался недоволен, но отпустил.
Вторым был Гнидин.
Гнидин догнал меня уже за поворотом и пошёл рядом.
— Петь.
— Ну.
— Ты на меня не сердишься?
— За что?
— Ну, за понедельник. За отгул.
Я остановился.
Он был трезвый, шёл из бани с веником под мышкой, и вид у него был неловкий.
— Не сержусь.
— Ты пойми. — Гнидин перехватил веник. — Я ж не назло спросил. Я ж думал, ты как Лобанов ответишь: «Иди к Сомову». А ты ответил.
— Ну и хорошо.
— Хорошо, — согласился он. — Ты слышь. Мне в среду всё-таки надо.
И мы ещё шесть минут разговаривали про среду.
Третьей была Мокеиха.
Она стояла у колодца с ведром, которое ей было не поднять, и я его поднял и донёс до её калитки, и это заняло четыре минуты.
У калитки она меня не отпустила.
— Петруша.
— Теть Фень, я тороплюсь.
— Ты постой. Ты у нас теперь бригадир.
— Бригадир.
— А ты Гаврилычу говорил?
Я не сразу понял, о чём она.
Потом понял: это была та самая история с трудоднями с сорок седьмого по пятьдесят пятый, из-за которой у неё пенсия тридцать четыре рубля вместо сорока одного, и про которую она меня спрашивала первого июня.
Я обещал ей спросить у Гаврилыча.
Обещал я это первого июня, и с тех пор прошло пять месяцев, и я не спросил ни разу.
— Спрошу.
— Ты в июне обещал.
— Спрошу, теть Фень. На той неделе.
— Ну ладно. Иди.
К Людке я пришёл в семь двадцать.
Двадцать минут опоздания.
Не два часа, не полтора — двадцать минут, и на любой другой вечер это не имело бы вообще никакого значения, потому что у нас в селе на двадцать минут никто не смотрит.
Она открыла сразу.
— Заходи.
Дом был пустой и тихий.