"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Про обед надо отдельно.

Обед в поле возят с полевой кухни, и в уборку это самая ответственная должность в колхозе после председателя.

Возила в тот год Твердохлебиха.

Она приезжала на «газоне» в двенадцать и в семь, привозила бачки, и вокруг этих бачков собиралось всё поле, и садились прямо на солому, и ели в четыре руки, и потом двадцать минут лежали.

Кормила она хорошо.

Суп, каша, мясо в супе, компот, и хлеба сколько хочешь. В уборку на кормёжке не экономят никогда и нигде, потому что мужик, который не доел, к вечеру начинает ронять ключи.

Один раз она опоздала на час.

Опоздала из-за того, что на кухне погас титан, и час этот я запомнил, потому что в этот час у меня встали два агрегата: не потому, что кто-то бастовал, а потому, что люди просто сели и ждали, и никто никуда не поехал, и объяснять им, что надо ехать, я не стал.

Больше она не опаздывала.

На току работало полсела.

Ток у нас за складами: асфальтированная площадка, навесы, зерноочистительный комплекс и весовая с будкой.

В уборку туда выходят все, кто не в поле.

Бабы с фермы после дойки, пенсионеры, школьники с двадцатых чисел, конторские — по разнарядке, по два человека в день. Работа простая и пыльная: лопатить, подгребать, следить за нориями, зашивать мешки.

Заведовал током Кочергин.

Кочергину пятьдесят восемь, он завтоком с семьдесят первого года, и он в эти три недели единственный раз в году бывает главным человеком в колхозе, потому что через него проходит всё.

Весовщицей стояла Нюрка Сомова.

Стояла она плохо.

Стояла она плохо не потому, что воровала, а потому, что у неё двое маленьких, и её каждые полтора часа кто-нибудь подменял, и подменяли по-разному, и к концу августа у Кочергина не сходилось на четыре с лишним тонны.

Четыре тонны — это ерунда на восемь тысяч.

Но ерунда эта означала, что кто-то будет писать объяснительную, и Кочергин про это думал каждый вечер, и с двадцатого числа ходил серый.

Я ему тогда ничего не предложил.

Предложить я догадался в сентябре, и предложение это было простое: посадить на весовую человека, который физически не может оттуда уйти.

Про ферму в уборку в колхозе забывают.

Забывают буквально: все машины на отвозке, все трактора в поле, и подвоз кормов, вывоз навоза и всё остальное делается по остаточному принципу, то есть как получится.

Сычёва воевала за это каждый год.

В тот август она пришла ко мне лично — не в контору, а на стан, на «газоне», в платке и в туфлях, стоя в соломе, — и потребовала трактор на два часа в день.

Дал я ей полтора.

Дал я их за счёт резервного и за счёт того, что Мишка согласился ездить туда в обед, и Мишка согласился не из любви к ферме, а потому, что на ферме работала его мать.

Про этот трактор мне потом три недели пеняли все.

Радио на стану работало круглые сутки.

Стоял там «Океан» на батарейках, и его никто не выключал, и он бормотал сам себе с четырёх утра, и слушал его в среднем полтора человека.

В августе он бормотал про «Дружбу-84».

Соревнования эти шли с июля по сентябрь, в девяти странах, и наши там всех побеждали, и по радио каждый день объявляли рекорды — по штанге, по прыжкам, по плаванию.

Про Олимпиаду не говорили.

Точнее, говорили, но так, что понять было нельзя ничего, и это дало на стану примерно четыре разговора за уборку.

Первый был на второй день.

— Слышь. — Клюев поковырял в зубах. — А чего наши не поехали-то?

— Куда?

— В Америку. На олимпиаду.

— Так безопасность, — отозвался Прохоров. — Не гарантировали.

— Чего не гарантировали?

— Безопасность.

Клюев подумал.

— Дак а в семьдесят втором ездили же.

— Так то в Германию.

— Ну.

На этом разговор кончился, потому что привезли обед.

Всего таких разговоров было четыре, и все четыре кончались одинаково — ничем, — и ни один человек в моей бригаде за весь тот август не высказал по этому поводу никакого мнения, кроме Мишки, который заявил, что штангист Тараненко всё равно поднял больше, чем американец, и что это, значит, и так всем понятно.

Я один в этом поле знал, что через четыре года поедут.

Знал и молчал, потому что сообщать людям в августе восемьдесят четвёртого, что в Сеул поедут, — это даже не риск, это просто глупость: они бы решили, что я знаю что-то по райкомовской линии, и это разошлось бы за сутки.

Двадцатого мы начали молотить.

Валки за пять суток дошли, влажность упала, и с двадцатого пошли комбайны — двенадцать машин, из четырнадцати, потому что одна стояла с коленвалом, а вторая была резервной.

Дудник пошёл первым.

Он всегда шёл первым, и это было не привилегией, а расчётом: у него лучшая машина и лучшая рука, и первый круг по новому полю всегда самый паршивый, потому что не знаешь, где ямы и где полёгшее.

Пашка сидел рядом с ним.

Штурвальный на «Ниве» стоит справа, у бункера, и работа у него простая и грязная: следить за наполнением, сигналить машине, чистить, смазывать, подавать ключи, и вообще делать всё, что скажут.

За первую неделю Дудник выговорил ему, по моим прикидкам,