"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин
Ни одного скандала при этом не было.
Скандалов не было, потому что решение ещё не приняли, и все одиннадцать пока могли надеяться, и одиннадцать надеющихся женщин — это тихо.
Скандал будет весной.
Зина по этому поводу выговорила мне одну вещь в конце декабря.
Мы с ней сидели у неё, был вечер, за окном минус двадцать восемь, и она разбирала бумаги по договору с ОРСом.
— Пётр Сергеевич.
— Ну.
— Вы понимаете, что мы делаем?
— Торгуем.
— Мы не торгуем. Мы отправляем человека из села.
Я на неё посмотрел.
— Одного человека.
— Пока одного. — Она отложила бумаги. — Вы посчитайте. У нас за десять лет из села уехало сто двадцать четыре человека. Из них по своей воле — почти все молодые, после армии и после школы.
— Ну.
— А теперь мы посылаем взрослую женщину с детьми. По решению правления. С жильём.
Она сложила руки.
— Она не вернётся.
— Через год вернётся, сменится.
— Не вернётся, — повторила она. — Кто бы это ни был. Она через год напишет, что ей там дали место, и попросит уволить переводом.
Я подумал.
— И что вы предлагаете?
— Ничего. Я предлагаю понимать, что мы делаем. Мы это всё равно сделаем, потому что решение принято и потому что деньги нужны.
Она вернулась к бумагам.
— Я просто не люблю, когда не понимают.
Про печку и разговоры — ещё одно, и на этом я мастерскую оставлю.
В декабре в мастерской два вечера подряд разбирали войну.
Началось это с ерунды: Твердохлеб принёс газету, в которой писали про подготовку к сорокалетию Победы, и прочитал вслух, что в районе будут составлять списки участников.
И тут заговорил Семёныч.
Иван Семёнович Дегтярёв за два с половиной года при мне про войну не сказал ни одного слова, и я, честно говоря, до того декабря не знал точно, воевал он или нет.
Он воевал.
Он сказал это одной фразой — «я в сорок четвёртом под Ковелем был», — и дальше про Ковель не рассказывал совершенно, а рассказывал про то, как кормили.
Полтора часа про то, как кормили.
Про то, что на передовой давали хорошо, а во втором эшелоне хуже; про сухари; про то, как в сорок четвёртом им однажды выдали американскую тушёнку и как её делили.
Ни одного выстрела за полтора часа.
Митрич сидел рядом и вставлял.
Митричу восемьдесят четыре, он воевал в первую войну — то есть в гражданскую, — и во вторую его не взяли по возрасту и по брони, и он про это до сих пор переживает.
— Я в четырнадцатом году…
— Погоди, Митрич.
— Дак я про хлеб!
— Ну про хлеб давай.
И Митрич рассказывал про хлеб в четырнадцатом году, и его слушали, потому что зима и потому что печка.
А Семёныч больше про войну не заговорил.
Ни в тот декабрь, ни весной, ни в мае, ни когда ему вручали орден, — и я так и не узнал, что он делал под Ковелем в сорок четвёртом, и никто в селе не узнал.
Ехал я от неё домой в двенадцатом часу, при двадцати восьми градусах, пешком, потому что тут идти семь минут.
Шёл я и думал не про торговлю.
Я думал про то, что за этот декабрь у меня накопилось три разговора, в каждом из которых мне выговорили одно и то же разными словами.
Мещеряков: ты в четыре уходишь и в девять приходишь.
Зина: мы отправляем человека из села.
Мишка: он же в город может уехать.
Все три раза речь шла об одном.
О том, что село — это не место, где живут, а место, откуда уезжают, и что все, кто в нём остался, это про себя знают и держат при себе.
И что я тоже уеду.
Я это знал совершенно точно, потому что я в той жизни уехал отсюда в восемьдесят шестом, в двадцать шесть лет, и с тех пор бывал здесь два раза в год по два дня.
В декабре восемьдесят четвёртого я про это подумал первый раз.
Подумал и пошёл дальше, потому что было двадцать восемь градусов и я в кирзачах, и на дворе у нас лежала непиленая берёза, и её надо было пилить в воскресенье.
Глава 21
Пятнадцатого декабря я вошёл в мастерскую и попал на хохот.
Хохотали человек восемь у печки, и хохотали так, что Сомов из слесарки крикнул, чтоб потише.
— Чего у вас?
Мишка обернулся.
— Петь. Веник корову купил.
Я поставил портфель.
— Какую корову?
— Обыкновенную. Рогатую.
И они опять захохотали.
Корову он действительно купил.
Купил он её тринадцатого декабря, в четверг, у Пелагеи Никитичны Сомовой — не жены завмастерской, а другой Сомовой, вдовы с четвёртой улицы, которая в январе уезжала к дочери в Рубцовск.
Корова была шестилетняя, четвёртого отёла, стельная.