"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин
Это законно.
Продукция личного подсобного хозяйства, реализация через колхозный рынок и по договорённости со столовыми — всё это разрешено и всем известно, и в райцентре так делает пол-района.
Незаконно тут одно.
Бензин.
Бензин у них колхозный, потому что откуда ещё, и вот это уже статья, и вот про это я думал два вечера.
Ничего я не сделал.
Не сделал я ничего по трём причинам, и первая — что доказать это невозможно: расход по бортовому «газону» в наших условиях гуляет на пятнадцать процентов в любую сторону, и это норма.
Вторая — что я знал, кого именно я поймаю.
Третья, и главная: я в январе восемьдесят пятого сидел с Зиной над расчётом по прямому договору с ОРСом и с городской точкой, и в этом расчёте у нас стояла та же самая схема, только в масштабе колхоза и с бумагами.
Мы делали ровно то, что они делали три года.
Разница была в том, что нам это разрешило правление, а им никто ничего не разрешал.
Прохорову я в феврале обронил одну фразу.
Обронил я её мимоходом, у мастерской, глядя в сторону:
— Митрофаныч. Ты бензин-то из своего заливай.
Он повернулся и посмотрел на меня секунды три.
— Ага.
Больше мы про это не разговаривали ни разу, и я не знаю, стал он заливать своё или нет.
С Ганиным, кстати, вышло продолжение.
В январе он принёс в мастерскую сепаратор — тот самый, шестьдесят третьего года, который он собрал неправильно, — и попросил Мишку посмотреть.
Мишка посмотрел и собрал за двадцать минут.
А потом выговорил одну вещь, которая, я думаю, была для Ганина важнее всего, что ему говорили в Заречном за три года.
— Слышь, Эдуард.
— Да?
— Ты в другой раз не тащи. Ты меня позови, я приду.
Ганин моргнул.
— Куда приду?
— К тебе домой приду, — объяснил Мишка. — Чего ты его через полсела попёр.
И ушёл.
А Ганин постоял, посмотрел на сепаратор и стал его заворачивать обратно в мешок, и лицо у него было совершенно обыкновенное, и он, я уверен, не понял ничего.
Глава 22
Ёлку в клубе ставили двадцать девятого.
Ёлку возят из колка — сосну, потому что елей у нас нет, — и возят её всегда в один и тот же день, и всегда получается, что она либо кривая, либо лысая с одного бока.
В том году привезли кривую.
Кривую поставили в угол, к лысому боку приставили стенд с показателями социалистического соревнования, и получилось хорошо.
Игрушки хранятся в клубе в двух коробках.
Коробки эти — с шестьдесят четвёртого года, и в них лежат стеклянные шары, картонные звери, покрытые серебрянкой шишки и гирлянда из флажков, которую вешают каждый год и каждый год чинят.
Битых шаров за двадцать лет накопилось столько, что уцелевших осталось меньше половины.
Довешивают ватой.
Вату скручивают комками и вешают на нитках, и это делают женщины из клуба, и делают они это с семидесятых годов, и получается снег.
Я на эту ёлку смотрел в первой жизни двадцать лет.
Смотрел я на неё с шестьдесят четвёртого по восемьдесят шестой, и я тогда не знал, что запоминаю; а во второй жизни я на неё смотрел уже как человек, который знает, что этих коробок в двухтысячных не будет.
Коробок не будет, потому что не будет клуба.
Про это я на ёлке не думал.
Детский утренник был тридцатого, в воскресенье, в двенадцать.
Пришло человек шестьдесят детей и человек сорок взрослых, и в клубе было холодно, потому что топили с шести утра, а помещение большое.
Дедом Морозом был Мишка Загорулько.
Он им был четвёртый год подряд, и он в этой роли был совершенно незаменим по одной причине: он не изображал Деда Мороза, а разговаривал с детьми.
Костюм у нас клубный, с шестьдесят девятого.
Борода из ваты держится на резинке, шуба красная, сшитая в семьдесят первом клубной швеёй, и валенки свои, потому что клубные малы.
Мишка в этом костюме вёл утренник час двадцать.
Он водил хоровод, он загадывал загадки, он вызывал читать стихи, и он на каждого ребёнка тратил ровно столько, сколько нужно, и ни один не остался без внимания.
Про подарки надо отдельно.
Подарки в колхозе дают детям работников, по списку, из профкома: кулёк, в котором конфеты, печенье, вафли, два мандарина и грецкие орехи.
Мандарины — главное.
Мандарины у нас в селе бывают один раз в год, вот в этом кульке, и дети их берегут и едят до третьего января, и запах мандарина у меня в обеих жизнях означает ровно одно.
Кульков в тот год выдали сто восемнадцать.
Сто восемнадцать кульков — это на все три бригады, и один из них, между прочим, был выписан на Андрея Журавлёва, которому в марте будет два года.
Тонька его принесла.
Принесла она его на утренник, и он сидел у неё на руках и на Деда Мороза смотрел молча и серьёзно, как смотрел в августе на очередь в сельпо.
Мишка ему кулёк вручал лично.
Тридцать первого утром ко мне пришёл