"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин
Подарили сервиз.
Сычёва произнесла четыре фразы, и в них не было ничего личного, и это было правильно, потому что личное между ними за десять месяцев так и не установилось.
А у Матвеича вышла одна.
— Ты, девка, там таблицы ихние не бери близко. Таблица врёт всегда. Корова не врёт.
И отошёл.
Мещеряков помогал грузить вещи.
Он вынес её чемодан и две сумки, поставил в кузов и потом стоял и держался за борт, пока она прощалась, и на лице у него было такое, чего я у него не видел ни разу.
Он за десять месяцев привык.
Он привык к тому, что человек приходит в восемь, ест, рассказывает про коров и что его надо слушать, и с двадцать шестого апреля восемьдесят пятого года у него это кончилось.
Больше квартирантов он не брал.
Со мной она попрощалась отдельно, у машины.
— Пётр Сергеевич.
— Ну.
— Спасибо вам.
— За что?
Галя подумала.
— За два экземпляра.
И засмеялась, и я засмеялся, и на этом мы попрощались, и она уехала.
Про то, что было между нами, я тут напишу коротко.
Было.
Было с ноября по март, нечасто, без всяких разговоров о будущем, и оба мы понимали, что́ это такое, и никто ничего не обещал.
Село знало.
Село знало примерно с декабря, и обсуждало, и версий было три, и все три были ближе к правде, чем обычно.
Мать не обронила ни слова.
Ни одного, за все пять месяцев, — и это, если знать мою мать, было довольно громкое молчание.
А когда машина ушла, со мной случилась вещь, которую я уже знал.
Я испытал облегчение.
Не грусть, не пустоту, не «а вдруг надо было» — а именно облегчение, чистое и мгновенное, как будто с плеч сняли что-то, чего я на них не замечал.
Третий год подряд.
Восемьдесят третий — Людка. Восемьдесят четвёртый — тоже, по-другому. Восемьдесят пятый — Галя.
Три раза я терял женщину, и три раза мне становилось легче.
Я про это подумал ровно один раз, стоя у ворот фермы и глядя вслед «газону», и подумал я коротко и без всякого драматизма, и сформулировал так: значит, ещё не время.
И пошёл в мастерскую.
Галю из первой жизни я, кстати, не помню совсем.
Ни лица, ни фамилии, ни того, была ли она вообще, — и это, по-хорошему, ничего не значит, потому что в той жизни я в восемьдесят четвёртом был механизатором и с зоотехниками не разговаривал.
Но не помню.
Зину звали в район в феврале.
Звали её туда экономистом планового отдела управления — не старшим, а рядовым, но в район, и с окладом сто шестьдесят вместо ста тридцати.
Она думала два месяца.
Отказалась она в апреле, десятого числа, — в тот же день, между прочим, когда Галя получила свою бумагу, и это совпадение я тогда отметил и промолчал.
Сказала она мне про это сама.
Сказала она это у себя, вечером, между двумя другими разговорами, безо всякого нажима:
— Я отказалась.
— От чего?
— От района.
Я поднял голову.
— Почему?
Зина долила чаю.
— Три причины. — Она загнула палец. — Первая: там я буду четвёртым экономистом из семи, и я знаю, кто там первые три.
— А вторая?
— Вторая — что мне тридцать два года и я разведена, и в райцентре это хуже, чем здесь.
— Почему хуже?
— Потому что здесь про меня всё знают и привыкли. А там будут выяснять.
Она поставила чайник.
— А третья?
Третью она выговорила не сразу.
Выговорила она её минуты через две, помолчав, и совсем другим голосом.
— Я четвёртый год считаю по звеньям. Восемьдесят первый, восемьдесят второй, восемьдесят третий, восемьдесят четвёртый. Четыре расчёта. Три в стол, четвёртый дошёл до собрания.
— Дошёл.
— Дошёл, — согласилась она. — И кончился единицами всем троим.
— Ну.
— А в этом году я его сделаю пятый раз.
Я молчал.
— В районе я его делать не буду. В районе я буду сводить чужие цифры и проверять хозяйства. Это тоже работа, и работа приличная. Но я четыре года считаю одно и то же, и мне надо досчитать.
— До чего досчитать?
Зина посмотрела на меня.
— Не знаю. Вот в этом и дело.
Я тогда решил, что понял.
Я решил, что понял, и понял я, разумеется, неправильно: я решил, что она про упрямство и про то, что не любит бросать начатое.
А она была про другое.
Она была про то, что человеку надо иметь на свете одну вещь, которую он делает не потому, что за неё платят, и не потому, что велели, а потому, что он её начал.
Досчитала она в восемьдесят девятом.
И к тому времени это уже никому не было нужно, и в восемьдесят девятом году считали совсем другое, и её четвёртый расчёт лежал в столе вместе с первыми тремя.
Но это