Натан Темень - Двойной кошмар

«Не надо. Оставь его», – мелодично пропел в голове голос женщины-джинна. Тьма, застилавшая глаза, немного рассеялась. Ромка увидел склонившееся над ним бородатое лицо Толстопупа. Тот что-то кричал ему. По щекам дядьки текли струйки пота.

Он с трудом отпустил захват. Судорожно сжатые мышцы неохотно расслабились. Тело солдата перекатилось, стукнув затылком о землю, и застыло. Роман взглянул на свой живот, где жгучим огнём полыхала боль, и увидел, как по краю полотняной фуфайки, торчащей из-под кожаного нагрудника, расплывается кровавое пятно.

Толстопуп принялся торопливо распускать ремешки на боках безрукавки, а Кривонос присел над солдатом и прижал пальцы к жилке на его шее.

— Он жив? – хрипло спросил Роман.

Из горла вырвалось глухое карканье, но Кривонос его понял. Он перевернул солдата на спину и принялся хлопать его по щекам. Тот судорожно дёрнулся и со свистом втянул в лёгкие воздух.

— Жив. - Коротко ответил бывший раб, подняв с земли меч и приставив к горлу приведённого в чувство врага. – Как раз для жертвы.

Солдат бессильно заворочался, елозя затылком по земле. Остриё меча предупреждающе впилось ему в горло.

Толстопуп наконец распустил ремешки и распахнул безрукавку. Задрал фуфайку, пропитанную кровью, и Ромка глянул вниз. Удар меча пришёлся в область паха и скользнул вбок. Не развернись Роман в последний момент, его прошило бы насквозь. Кожу вспороло на длину ладони, и из разреза обильно сочилась кровь.

Гадая, как глубоко проникло лезвие, Роман трясущимися пальцами попытался прозондировать рану. Вспыхнувшая боль сделала руки ватными. Он смог только наложить ладонь на рану, и застыл, глубоко дыша. Переждал, пока рассеются искры, плавающие перед глазами, и попытался соединить края разреза.

«Умереть. Убить и умереть» - на грани слуха хрустальным колокольчиком пропел голос в голове и рассыпался дробным эхом. Живот обдало ледяным холодом, тут же накатила волна кипятка. Что-то изменилось. Роман застыл, не в силах вдохнуть. Его в крохотные доли секунды словно тысячу раз вывернуло наизнанку. Последняя ледяная волна накатила и ушла, оставив ломоту в костях, которая медленно растворялась, истаивая в памяти мышц, скрученных судорогой.

— Надо наложить повязку, - ласково сказал Толстопуп, отведя руку Ромки от живота. – Давай-ка я…

Дядька выронил кусок ткани, в которой Роман узнал набедренную повязку, и вытаращил глаза. Кровь уже не текла. Рана побледнела, а края разреза сморщились и стянулись, смыкаясь на глазах.

— Боги Ада! – хрипло сказал Толстопуп. – Что это?

Ромка глубоко вздохнул. Кровь сворачивалась, потемневшие сгустки бесформенными слизняками скатывались по коже и шлёпались на землю. Он отвёл глаза и медленно осмотрел двор, застывших возле него людей, синее небо над головой.

Нереальность происходящего вновь принялась терзать его. Надо за что-то зацепиться, увидеть что-то простое, незыблемое, настоящее. Вот разбитый глиняный горшок у порога. Вот крыльцо, сложенное из грубых камней. Вот малец Мухобой, сидит на корточках у стены, наматывая на руку ремешок пращи.

Вот солдат, на шее которого темнеет багровый след недавнего удушения, привстал на колени и смотрит на зажившую рану, открыв рот. Рядом с ним Кривонос, меч в его руке опущен, и он тоже смотрит на Ромку, забыв о недавнем враге.

Хрипло дышит рядом, сжав в руке ненужную повязку, Толстопуп. Лоб его собрался морщинами, и топорщится обгорелыми клочьями короткая борода.

Роман одёрнул фуфайку и встал на ноги. Его повело в сторону, он пошатнулся, но удержал равновесие. Бок тупо ныл, кожа вокруг раны невыносимо чесалась. Скатился по коже и с тихим шлепком упал в пыль последний подсохший сгусток.

— Ты был прав, брат, - сипло прошептал дюжий солдат, зачарованно глядя на Романа. – Это правда дело богов. А я-то сперва не поверил.

— Белоглаз, покойник, когда голубя резал, гадал на кишках, - медленно произнёс Толстопуп, комкая в руке повязку. – У птицы было два сердца. Это знак.

— Я принесу клятву, - решительно сказал солдат. – Это воля богов, я клянусь идти с вами.

— Не надо, - пробормотал Ромка. – Я верю тебе.

Но дюжий парень уже подступил к нему, протянул руку в странном жесте, раскрыв ладонь и повернув её вниз, и громко сказал:

— Клянусь богом Ада и богом войны. Клянусь духами предков. Я пойду за тобой с чистым сердцем, и пусть меня сожрут гарпии, если я изменю тебе.

Сказав это, он повернулся к Кривоносу, и бывший раб неохотно отдал ему меч.

— Оковы тяжкие падут, темницы рухнут, и свобода вас примет радостно у входа, и братья меч вам отдадут. - Роман едва сдержался, чтобы не расхохотаться в лицо стоящим вокруг людям. Ну конечно, это бред. Если раньше и были сомнения, то теперь это очевидно. Потому что такого просто не может быть.

Они вышли со двора, перед этим собрав в доме и кладовой всё, что не взяли враги. Сын старосты только шмыгнул носом, когда Кривонос подхватил со стола недопитый, изрядно похудевший бурдюк с вином «для гостей».

С зашибленного камнем из пращи, и впавшего в беспамятство краснолицего солдата бывшие рабы сняли одежду и оружие, и распределили между собой. Ромка посмотрел на посиневшие губы этого человека и ему стало не по себе. Пусть это только иллюзия. Даже если неоказание помощи раненому не нарушает здешних законов, зато оно разрушает душу. Это он знал точно.

— Отнесите раненого в дом, - сказал Роман, и его послушались.

Он обвёл взглядом собравшихся поодаль тесной кучкой испуганных женщин. Их было немного. Несколько старух, которые, очевидно, не приглянулись захватчикам, и трое молоденьких девиц, что остались по другой причине. Нашёл среди них ту, с золотистыми волосами. Глядя в раскосые, прекрасные глаза Ангелины на чужом, незнакомом лице, попросил:

— Присмотрите за раненым. Если он умрёт, похороните его.

Лицо девушки, испуганно следившей за чужаками, разгладилось. Она робко улыбнулась и кивнула.

Ромка, во главе своей разношёрстной команды, двинулся со двора. На поясе его висел меч, и тяжёлый, широкий ремень прижимал рану, которая продолжала зудеть, как от укусов стаи здоровенных комаров.

За своим предводителем шли Кривонос с Толстопупом, один с мечом, взятым у оставленного умирать солдата, другой с копьём и пращей. Кривонос надел на себя защитную безрукавку, которая пришлась ему почти впору, и удивительно преобразился. Спина бывшего раба выпрямилась, а лицо обрело суровое и гордое выражение, так непохожее на прежнее, что Ромка едва узнал его.

Два дюжих солдата замыкали шествие. Они шагали позади бежавших вприпрыжку, с пращами на поясах мальцов, Мухобоя и сына старосты.