Роберт Говард - Конан из Киммерии

— Имир, — прохрипел Конан, — Имир…

— Не поминай о нем слишком часто, — буркнул седовласый воин, растиравший ступни киммерийца. — Все земли окрест — под его властью! А сам он обитает в тех горах. — Ас кивнул на север, — Там — его владения!

— Имир, — воздух клокотал в горле Конана, — Имир… Девушка белая, как снег… золотая…

Потом речь его сделалась внятной.

— Мы встретили людей Браги утром, — отрывисто произнес он. — Утром, на равнине! Дрались, долго дрались… Времени я не считал… Мой меч сразил Хеймдала — последнего. Я остался жив, один… ослабел от ран… было холодно… так холодно! — Внезапно голос киммерийца окреп. — Потом появилась девушка. Возникла из ничего! Златовласая, прекрасная и холодная, как воздух Серых Равнин. Я смотрел, как она танцует в снегу, и душу мою охватило безумие. Я желал ее! Так, как не желал ни одну женщину на свете! Она побежала… побежала, и я помчался за ней… — Конан привстал на локте, шаря взглядом по сумрачным лицам воинов. — Вы нашли ее след? Видели великанов? Гигантов в доспехах из льда? Я сразил их… Одному перерубил ногу, другому — шею…

Ньорд, предводитель асов, покачал головой.

— В снегу были только твои следы, Конан. И великанов в доспехах из льда мы не нашли.

Киммериец сел, разминая ладонью шею.

— Кром! Рехнулся я, что ли? — Насупившись, он поглядел на равнину, где ветер играл серебристой снежной пылью, — Но эта девушка, босая и нагая, плясавшая в снегу, мне не приснилась! Я видел ее — так же ясно, Ньорд, как вижу тебя. И я почти поймал ее! Она была в моих руках, но тут вспыхнуло пламя… холодное пламя…

— Бред, — губы Ньорда скривились. — Бред! Он и в самом деле сошел с ума! Как ты думаешь? — Он взглянул на Хорсу, своего помощника.

Но Горм, седой воин с пронзительными серыми глазами, растиравший ступни Конана, покачал головой.

— Ты ошибаешься, вождь. Атали приходила к нему — златовласая Атали, дочь Имира. Она навещает умирающих на поле битвы… — Глаза старика затуманились. — Я тоже видел ее… видел в юности, истекая кровью после битвы у Вольравена… Она танцевала среди мертвецов, при полной луне, и тело ее казалось белей снежных северных равнин, а кудри отливали золотом. Я был трупом… почти трупом… но я видел ее и хрипел, как издыхающий волк, потому что не мог поползти за ней. Не мог — к счастью! Ибо дева эта сводит раненых с ума и увлекает в ледяную пустыню, к грозным братьям своим. А те, разрубив человека и вырвав сердце его, справляют кровавую жертву… — Хорса кивнул и убежденно произнес: — Нет, Конан не лишился разума и говорит правду! Атали приходила к нему! Атали, дочь Исполина Льдов!

Хорса стукнул кулаком в кольчужной рукавице по щиту и рассмеялся.

— Хо! Все знают, что старый Горм рехнулся после Вольравенской битвы, где ему проломили шлем, а заодно и башку! Что за Атали? Сказки! Я согласен с тобой, Ньорд: он просто бредит! — Хорса похлопал киммерийца по плечу, — Взгляните на его панцирь и кровь, что сочится из трещин… Бой был жесток, и любой из этих ран достаточно, чтоб подхватить горячку! Он бежал в пустыню, но гнался за призраком, разве не так?

— За призраком? — повторил Конан, посматривая на стиснутую в кулак левую кисть, — Может, и за призраком. Но я притронулся к ней… притронулся…

Он смолк, разжал пальцы, застывшим взглядом уставившись в свою ладонь. Потом протянул руку Ньорду и Хорее, и усмешки сползли с лиц асов. В полной тишине они смотрели на клочок полупрозрачной газовой фаты, на сиявший лунным блеском обрывок вуали, не знавшей прикосновения смертных ткачей.

Проведя в родных киммерийских горах несколько месяцев и окунувшись в подзабытую уже стихию межклановых войн, Конан возвратился в цивилизованные хайборийские королевства. Послужил он наемным мечом в Немедии, побывал в Офире. Время это оказалось бедным на приключения — в кои-то веки выдалась передышка между бесконечными войнами, казалось бы, этому можно только радоваться… Но Конан чувствовал себя, как рыба, выброшенная из воды, и в поисках острых ощущений он отправился в Аргос…

Был полдень — время, когда сонное знойное марево заливало город. Улицы, ведущие к порту, в этот час выглядели пустынными; даже собаки укрылись в тени домов и заборов. Торговец сидел у своей лавчонки, лениво отмахиваясь от жирных мух, рядом копошился в отбросах нищий старик. За углом, у порога таверны, прикрыв голову рваной мешковиной, дремал какой-то гуляка в разорванной на спине тунике.

На высокобортной галере, стоявшей возле пирса, разомлевшие от жары моряки неторопливо ставили большой полосатый парус. Крепкий бородатый мужчина, видимо шкипер, бранясь, подгонял их.

Царившие вокруг тишина и покой внезапно были нарушены гулким стуком копыт и шумом погони. Вдали, в самом начале улицы, ведущей к морю, показался всадник на черном коне и, ураганом промчавшись мимо по пыльному факту, вылетел на пристань. Там он осадил жеребца — так, что скакун присел на задние ноги; затем всадник спрыгнул на землю и помчался к пирсу и готовой отплыть галере. На бегу он обнажил меч — огромный, длиной в четыре локтя. Впрочем, это внушительное оружие не помешало ему с легкостью перепрыгнуть на палубу судна.

— Отчаливай! — заорал незнакомец и одним взмахом клинка перерубил причальный канат.

— Ты кто такой, бандит? Нечего тут распоряжаться! — вскипел шкипер, — Кто тебе дал право взойти на мой корабль?

Обнаженный меч уперся в грудь моряка.

— Отчаливай! — рявкнул незнакомец. — Отчаливай, во имя Крома! Или твоя лоханка утонет в крови команды!

Затем непрошеный гость бросил тревожный взгляд на берег — там, в самом конце улицы, уже показался мчавшийся галопом отряд гвардейцев. Бородатый шкипер, несмотря на свою вспыльчивость, хорошо разбирался в людях; не было сомнений, что воин осуществит свою угрозу. А потому бородач отдал приказ и, отстранив острие меча, взялся за багор и оттолкнул судно от причала. Моряки быстро и сноровисто выполнили команду, потом взялись за весла; паруса наполнились ветром, и галера заскользила прочь от берега.

Гвардейцы на взмыленных лошадях вылетели на пирс. Вслед судну неслись проклятия, угрозы и приказы вернуться.

— Эк их разобрало! Пусть побесятся, — Усмешка скривила губы незнакомца. Он обернулся к шкиперу: — Не гневайся, приятель. Видит Кром, я заплачу тебе, сколько скажешь, когда ты высадишь меня на берег. Кстати, куда мы направляемся?