Антонина Клименкова - Русалки — оборотни
— Выходит, мы к русалкам идем? — догадался он.
— А вам будто не интересно? Али испугались?
— А ты сама-то не боишься?
— Они не страшные! Песни попоют, венков наплетут, вокруг костра попрыгают — и обратно с рассветом в свой омут уберутся. Главное, самой спрятаться хорошенько, чтоб им на глаза не попасться. А девчонки они веселые…
— Тсс!.. — Феликс остановил ее, взял за руку. — Кажется, не одни мы собрались к русалкам в гости, — шепнул он, кивнув на тропинку внизу.
Крепко обняв накренившуюся к воде ольху, Глафира заглянула вниз, свесившись и изо всех сил вытянув шею. И вправду, теперь и она услышала мягкий перестук копыт по влажному песку и приглушенные голоса. Двое мужчин негромко переговаривались, и каждое слово ясно звучало в тишине над озером. А вскоре показались и сами всадники.
— Я их знаю, — сказала Глафира, поспешно отступая за кустарник. — Они с усадьбы барона Бреннхольца, это недалеко отсюда. Один, который покоренастей, ихний сынок — гимназист. А второй, стало быть, его приятель — иностранец. Полине Кондратьевне их управляющий про него рассказывал, говорил, забавный такой.
Всадники ехали шагом, явно никуда не торопясь, их прекрасно можно было рассмотреть еще до того, как они поравнялись с притаившейся парочкой.
Наследник Бреннхольцев даже на коне казался низкорослым и коренастым, однако в плечах был широк и на вид для гимназиста малость староват. Наверное, родители долго не решались отдать чадо учиться, а потом и сам он не спешил гнаться за знаниями.
Приятель его держался в седле с ленивой грацией опытного наездника, с горделивой осанкой не помещика, но аристократа. Его белокурые локоны, схваченные сзади черной бархатной лентой (шляпу он держал в руке и отмахивался ею от назойливых комаров), при лунном свете отливали чистым серебром.
Младший Бреннхольц все порывался пуститься галопом, уговаривал спутника поторопиться, но тот отмахивался от него шляпой, смешно коверкал слова:
— Саго amico[9], куда вам все торопиться? Такой чудный ночь — ах, проклятый москито!
Ci sono miriadi di zanzare qui![10] Зачем спешить? Нужно наслаждаться чистый зефир, парфюм… тьфу, аромат флоры…
— Винченце, слово чести, ты не пожалеешь! — горячился, подпрыгивал на стременах гимназист. — Ну пожалуйста, поехали! Такого чуда ты больше нигде не увидишь.
— Хорошо-хорошо! Мы уже ехать, если ты не заметить, — миролюбиво отозвался тот. Перегнувшись с лошади, дотянулся и сорвал с откоса какую-то неприметную травку. — Артур, ты не понимать меня, — добавил он, разглядывая находку. — Я интересоваться наука, любить мой гербарий, я хочу собирать растений, траву. Я не заниматься суеверия и мифология. Я не верю в сказки про нимфы, наяды…
— Это не сказки! — возразил Артур Бреннхольц. — И ты скоро в том самолично убедишься.
— Нет, ё impossible[11], на свете не есть никакие русалки, — упорствовал иностранец, меж делом выискав следующее растеньице. Оторвав листочек, помял его в пальцах, понюхал, попробовал на вкус. Поморщился, плюнул, с досадой отшвырнул в кусты. — Готов поспорить, что если ты, мой друг, кого-то и видеть, то это наверняка забавляться местный деревенский девушки.
— Премного благодарен, но пари держать с тобой ни за какие коврижки не буду! — хохотнул баронет. — Тебе черт ворожит. Будто я давеча не видел, как ты с папашей на петушиных боях двадцать раз кряду об заклад бился да не продул ни однажды. Но ты все равно не прав — никакие это не крестьянки. Где этим дояркам взять такую волшебную красоту, неземную легкость, такую… такую…
— Bene, ты меня все-таки интриговать, — согласился наконец тот, — Muovetevi, ё tardi![12] Если у вас тут все такой крестьянский девушки, как ты говоришь, то зачем же драгоценный время терять!
Обрадованный, Бреннхольц-младший пришпорил лошадь и понесся вперед. А друг его даже к поводьям не прикоснулся. Покачиваясь в седле, потянулся и зевнул. Не подозревая, что за ним наблюдают.
В прозрачной тьме, где синева неба сливалась с синевой озера, а звезды мерцали и сверху, и снизу, едва можно было разглядеть, что дальше берег делал крутой изгиб, образовывая уютную, защищенную от посторонних глаз заводь. Там, на широком песчаном пляже, под сенью раскидистых дубов и высоких елей, мерцал красноватый огонек костра, вокруг которого то появлялись, то исчезали в темноте белесые призрачные тени.
— А, вон они где, твои кикиморы, — протянул итальянец, нагнав друга.
Баронет уже спешился и, держа лошадь под уздцы, терял остатки терпения.
— Ну хорошо, se vi piace[13]. Давай подъехать и посмотреть. Но если они есть уж очень страшный, я лучше возвращаться на вилла и репетировать всю ночь на ваш неправильный поперечный арфа новый романс для удовольствия ваш маман. Если вы не забыть, у нее через завтра есть именинство.
— Именины. Ну, во-первых, это вовсе не неправильная арфа, а очень даже правильные гусли. А во-вторых, зачем тебе вдруг вся ночь понадобилась? В прошлый раз и получаса оказалось предостаточно, чтоб наизусть выучить песню про «удалого разбойника» — все пятьдесят куплетов с припевом. Марфушка-кухарка до сих пор от удивления только охает.
— Ничего. Пускай лучше другой фольклор вспоминать, — усмехнулся Винченце. — Я собираться крайне удивлять всех на свой родной страна, когда возвращаться.
Друзья пошли своей дорогой, а Глафира меж тем, без лишних слов потянув Феликса за рукав, одним ей известным путем добралась до дальнего конца заводи, где берег земляным козырьком возвышался над пляжем и примыкающим к нему лужком. Там их ждала прекрасная смотровая площадка.
— Милости прошу! — поклонилась Глаша и юркнула под зеленую арку из склоненной рябины. Отсюда и впрямь открывался великолепный обзор, нужно было лишь чуть раздвинуть ветви. Зато они же совершенно скрывали наблюдателя со стороны озера.
Глафира смотрела на происходящее внизу затаив дыхание, — видимо, в совершеннейшей убежденности, что с минуты на минуту русалки обнаружат безрассудных приятелей, поймают и, защекотав до смерти, утащат в подводное царство, где будут миловаться с пленниками до второго пришествия на перине из тины, под илистым одеялом. Но все случилось не совсем так, как она ожидала. Отнюдь.
Русалки, не подозревая за собой слежки, беспечно резвились вокруг костра, играли в салочки, будто самые обычные девчонки. Длинные волосы их были вольно распущены, на головах красовались пышные венки из трав и цветов, коротенькие белые сарафаны, надетые на голое тело, едва прикрывали колени.