Авторов Коллектив - Адептус Астартес: Омнибус. Том II (ЛП)

На третий день братья начали осознавать реальность. Иногда они плакали, но этого явно не хватало, чтобы победить отчаяние. Потребность выговориться, излить душу, оставалась неудовлетворенной. Они не могли найти в себе сил ни смотреть на друг друга, ни разговаривать.

На четвертый день, когда животы начало сводить от голода, вновь вернулось оцепенение. Они находили себе какое-нибудь дело или старались отвлечься — например, запутавшуюся морскую птицу или наполовину успешную попытку рыбалки — и все казалось нормальным, пока разум не позволял себе блуждать. Тогда память о… событиях возвращалась. И каждый раз приходила боль: бесконечная петля воспоминаний и реакции.

На пятый день прилетел глайдер.

«Каждый мужчина тринадцати лет да явится в Плоский город в тринадцатый день тринадцатого лунного месяца каждого года. Волею Империума.»

Он почти пролетел мимо, увидев с высоты своего полета только изломанные остатки сообщества: место обитания племени, превратившееся в голую скалу по прихоти бури изменчивого мира.

Но Дал пустил в далекий призрак солнечного зайчика с помощью обломка зеркала, и глайдер начал снижаться, приближаясь к последним выжившим с острова Кальтум. И они взошли на борт, чтобы умереть.

Эластичные крылья Ики дважды издавали шипение, когда рвалась ткань, и дважды он наклонялся под невозможными углами, готовясь к смертельному падению в волны.

Дважды голос в голове говорил: «Да — позволь мне умереть!» И дважды он выравнивался, так или иначе находя способ сохранить положение. Призрачная вершина больше не возвышалась над горизонтом мира. На таком расстоянии она и была всем миром.

— Где мы приземлимся, брат? — сказал Ика, глядя вперед, где без усилий держался в воздухе Дал. Брат не ответил. Ика позвал его еще раз, на этот раз громче, — Я говорю, где мы при…

— Я слышал, — Дал обернулся, пронзив брата пристальным взглядом. — Откуда мне знать? — затем он шевельнул плечами, спустился пониже и пронесся вперед.

Время от времени ветер, казалось, поддерживал Ику снизу, как будто чтобы нежной рукой покачивать его тело, но на самом деле лишь чтобы швырнуть его высоко в воздух или обрушить вниз, кувыркающегося и беспомощного. В такие моменты лишь фаталистический импульс — уверенность в том, что не имеет значения, продолжить борьбу или сдаться — позволил ему изо всех сил избегать таких карманов и ям и сохранять положение.

С каждой секундой он приближался к Призрачной Вершине, пока она, казалось, не стала планетой, падающей на Гатис, чтобы неизбежно с ним столкнуться, и засыпать все сущее хаотическими планетарными внутренностями и артериальной лавой. Ике хотелось, чтобы так и случилось, чтобы он мог оседлать гребень этого огненного катаклизма и сгореть в воздухе подобно ничтожной искре.

В этом подвешенном состоянии он едва ощутил пальцы силы, снова копающиеся в его разуме. Ике не хватало сил, чтобы вызвать рвоту, и от психического контакта он лишь беспомощно разевал рот. Голос библиария Трина вновь проник в его мозг, пульсируя за глазными яблоками.

— Там… — прошипел он, и глаза самопроизвольно устремили взгляд на поверхность скалы, где — если бы Ика сам посмотрел против бьющего в лицо потока воздуха и сосредоточился — он мог бы разобрать темный провал над плоским выступом. Еще одна пещера. Юноша увидел, что Дал отреагировал точно так же, повернув лицо к далекой платформе.

И близнецы устремили свои опустошенные, израненные тела к выступу, и неуклюже, неловко спустились на него.

Камень показался мягкой периной, приняв на себя тело Ики и смягчив его падение. Какой-то частью мозга юноша осознавал губительность посадки, отдаленно фиксируя распространяющуюся боль, но был не в силах вздрогнуть или застонать.

Дал, конечно, был уже на ногах. Он сорвал с себя гибкие крылья, затем сжал кулаки и триумфально вскинул их в воздух.

— Первый! — выкрикнул он в сторону горы, развернулся и посмотрел на задыхающегося брата глазами, полными безумия. — Я победил тебя!

Ика недоуменно пробормотал:

— Ч-что?

— Я победил тебя. Я пришел первым, — ухмылка Дала расширилась. Она была похожа на уродливую глубокую рану на его бледном грязном лице. — Теперь мы умрем, н-но это не будет иметь значения, потому что… потому что, когда это случится, ты будешь знать, что я лучше тебя, и мир будет знать, что я пришел первым, и, и… — Усмешка превратилась в нечто иное — гримасу боли и гнева, который сверкал в глазах и исторгал из них слезы. Слезы текли по лицу, пока Дал не умолк, не в силах продолжать говорить. Ику удивила и испугала истерика брата, неспособного ничего понять. Впервые на его памяти Дал был похож на ребенка — переломанного и опустошенного полным ненависти миром — но тем не менее ребенка, со всей раздражительностью и мелочностью, которыми может обладать только ребенок.

Затем ветер, казалось, устремился вниз прямо им на головы: теплая буря, становящаяся все горячее и горячее. Ика устало изогнул шею и увидел спускающегося в ореоле дыма и перегретого воздуха библиария Трина. Как пара растущих из колоссальных плеч сверкающих крыльев, его поддерживали два потока жара. Потоки медленно ослабевали, пока, наконец массивные ноги гиганта не лязгнули о камень, и он не встал твердо на скале.

— Выжившие… — произнес библиарий, словно ощупывая братьев взглядом глубоко посаженных глаз. — Выжившие, которые уже мертвы, но все же живы. Гм. Можете ощутить чувство облегчения, юнцы. Вы все равно умрете.

Ика боролся с заполнившей мозг энергией, превращая изможденные стоны в слова:

— З-зачем? Зачем вы с нами так поступили?

Трин улыбнулся, психический капюшон издал потрескивание.

— Посмотрим… — прошипел он.

Энергия протянулась к братьям, проникла в их разумы, и они увидели…

Разум Ики был склоном горы. Наклонная поверхность мучения, не выравнивающаяся, не обрывающаяся пропастью фатализма. Она простиралась вперед, погружаясь в страдание слишком далеко, чтобы иметь возможность вынырнуть из него и зафиксироваться, но все же слишком крутая и ровная для того, чтобы дойти до самоубийства.

Жизнь Ики ничего для него не значила.

Жить без чувств и забот было для него так же легко, как отказаться от жизни.

Библиарий Трин внутренне улыбнулся.

Разум Дала был похож на минное поле горечи и боли.

В каждой стоящей перед ним проблеме, в каждой задаче была цель. Внимание отца, которое тот неохотно уделял и редко им баловал. Была любовь матери, далекая и неуклюжая.