Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев

Стрешневой начало чудиться, что она — невольный участник спора между морем и небом за право владеть ею. Море тянет вниз — в стелющиеся под ногами волны. Небо уносит вверх — в бесконечную пустоту и бешеную свободу. А гидроплан, этот деревянный стрекозий скелет, трещащий, кряхтящий, склеенный из фанеры и бумаги, всего лишь последняя тонкая запятая между двумя безднами.

Очередной удар подбросил кабину так, что сердце на миг застряло где-то в горле, и Василису пронзила острая, ослепительно ясная мысль: полёт — это не победа над стихией. Это краткое дозволение. Милость, разрешающая хрупкому существу без крыльев и плавников на некоторое время быть чем-то промежуточным между птицей и рыбой — отважным Божьим творением, упрямо не желающим раствориться, утонуть, исчезнуть ни в одной из этих грозных стихий.

Ветер уже не свистел — он визжал, хохотал, выл сразу на тысячу голосов, словно вокруг кабины кружила целая стая невидимых ведьм, дёргая за расчалки, хлопая перкалевыми полотнищами крыльев, пробуя на прочность каждую стойку, каждый шов. Дерево стонало. Перкаль* хлопала и вздрагивала, будто это была не обшивка машины, а мокрая парусина на мачтах корабля, застигнутого шквалом.

Капитан что-то крикнул ей, но ветер тут же унёс его слова, будто не желал, чтобы их поймали. Василиса не разобрала смысла, зато увидела, что он с силой подался вперёд, вцепившись в управление с той бесстрашной сосредоточенностью, какая бывает у людей на краю опасности. Она прильнула ухом к раструбу переговорной трубы и только тогда расслышала его команду:

— Вниз! На дно! Ползи ко мне! Надо сместить центр тяжести! Ложись на пайолы!.. Мигом!

Она торопливо кивнула, отстегнула пристяжные ремни и шмыгнула в трюм летающей лодки, если так можно было назвать крайне ограниченное узкое пространство под ногами между двумя сиденьями.

Заполненное шпангоутами и переплетённое тросами управления, нутро самолёта встретило её запахом сырости, касторового масла и древесной плесени. Василиса буквально втиснулась в узкую щель, словно раздвигая рёбрами жёсткий каркас, который вибрировал так неистово, что зубы начинали отбивать чечётку. Мир сжался до размеров тесного деревянного короба, а вместо бескрайней морской ряби перед глазами оказались лишь замасленные доски пола — те самые пайолы, о которых кричал командир.

Она ползла к центру гидроплана, стараясь не задеть чувствительные тяги, которые жили своей жизнью: то напруживались как струны, то податливо провисали в такт движениям рук пилота, и в этой тесноте чувство уязвимой беспомощности становилось осязаемым до ужаса. Она ползла и понимала, что сейчас достаёт её проклятие — приобретённая на войне клаустрофобия.

Стены тесного корпуса, казалось ей, начали медленно сходиться, сжимая в костлявых объятиях шпангоутов. Воздух становился густым, как клейстер: она вдыхала его — лёгкие отказывались наполняться. Сердце колотилось в рёбра, точь-в-точь как мотор гидроплана.

Василисе стало чудиться, что она находится не в чреве самолета, а в ротной БМПэшке, где, после наезда на мину, её зажало между газовым баллоном и ящиками с боеприпасами, а бандеровские миномёты лупили как сумасшедшие, и боевая машина вздрагивала от близких прилётов. Гидроплан болтало в воздушных ямах, а она, как тогда, гадала — попадёт, не попадёт, загорится, не загорится… И гадала, и молилась, потому что понимала: никто, во время такого яростного обстрела, ей не поможет… «Боже! как жутко… опять этот страх вернулся…» Василиса почувствовала душевное родство с утлой летающей лодчонкой, в чреве которой ей приказано оставаться…

А гидроплан вёл себя не как покоритель воздушной стихии, он был тоже живое, перепуганное существо. Он вздрагивал всем корпусом, как конь, почуявший под ногами хлябь: то вскидывал нос, будто хотел в ужасе встать на дыбы перед невидимой стеной, то вдруг клевал им, как подстреленная морская птица. Его бросало из стороны в сторону с той унизительной лёгкостью, с какой ветер швыряет сорванный с дерева лист, и в каждом рывке была обидная, почти детская беспомощность перед бездонным холодным небом.

«Держаться! Держаться! — шептала Василиса, сомкнув веки, чтобы не так остро ощущать замкнутое пространство. Пальцы судорожно вцепились в шпангоут, сдирая ногти о шершавое дерево. 'Дыши, — приказала она себе, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли багровые пятна. — Дыши. Это не могила. Это машина. Она движется и не собирается падать… Хотя нет… вот сейчас именно падает…».

Корпус самолётика очередной раз содрогнулся и ухнул вниз… Василисе показалось, что в преисподнюю. Её подбросило, и она больно ударилась плечом о стрингер. Превозмогая липкий ужас, она заставила себя распластаться, стараясь стать как можно тяжелее, буквально врастая в древесину корпуса. Усилием воли она перенесла фокус внимания с внутреннего удушья — вовне, заставила себя слушать работу мотора, чувствовать спиной каждое движение руля высоты, постаралась представить себя частью механизма, его центром тяжести и точкой опоры.

Слёзы непроизвольно наполняли глаза, а она старательно игнорировала эти американские горки, сосредоточившись на отдельных, совсем не опасных подробностях: стала считать сучки в досках, крохотные тёмные глазки древесины, неровные мазки лака, царапины, оставленные чьими-то каблуками или ящиками. Одна походила на молнию, другая — на сухую веточку, третья изгибалась, как змейка. Пока она их разглядывала, мир сужался до этих пустяков, до безопасной, послушной малости, которая отвлекала и не давала мозгу слететь с катушек.

Вот шляпка медного гвоздя — круглая, тускло блестящая, с крошечной вмятиной посередине. Вот капля масла, застывшая в углублении пола и похожая на тёмный янтарь. Вот где-то впереди коротко звякнул металл, и сразу вслед за тем изменился тон мотора, стал выше, напряжённее, словно пилот там, наверху, сделал какое-то необходимое движение рукой, и машина послушалась.

Она смахнула слёзы, не поднимая лица и снова принялась смотреть на безопасные подробности, на маленький косой луч, на шляпку гвоздя, на собственную ладонь с врезавшимися в кожу полукружьями ногтей, словно именно из этих ничтожных мелочей и состояла теперь вся её надежда: не сойти с ума в тесной, грохочущей, летящей деревянной утробе.

— Давай же, милая, держись! — донёсся сверху сквозь рёв мотора напряжённый голос капитана.

Эта странная нежность в его крике подействовала на неё отрезвляюще. Она не была замурована; она была не одна и тоже приносила какую-то пользу — хотя бы в качестве правильно размещённого балласта.

Клаустрофобия не исчезла, но отступила в сумерки сознания, почуяв, что в этом тесном чреве гидроплана, сейчас для неё просто нет места.

Лёжа на спине, Василиса ещё поёрзала по пайолам, попыталась проползти дальше, пока не уткнулась плечом в сапог капитана и замерла, боясь двинуться лишний раз. Тот, не наклоняясь, на ощупь нашёл