Антонина Клименкова - Русалки — оборотни

— Да чудище все поломало! Я ж о том и говорю! — всплеснула руками тетка, по инициативе которой сейчас здесь собралось едва ли не полдеревни. — Уж как меня испужало, проклятущее! Я цельную ночь за печкой просидела, икаючи! Из дому выйти боязно, все энто страшилище перед глазами мерещится!..

— Ну полно, — успокоил ее Серафим Степанович. — Объясните толком и по порядку, что же вы вчера увидели.

— Да я уж все Феликсу Тимофеевичу рассказала, — возразила очевидица, но тут же обстоятельно и с удовольствием повторила свою историю: — Вчера-то поздно легла, все по хозяйству хлопотала. А как легла, то глаз не сомкнула — всю ночь ее вон кот на дереве орал, будто угорелый…

— Да что вы, тетя Дуся! — возмущенно перебила Глафира. — Не может такого быть! Васька при мне всю ночь был, до самой зорьки.

— Знать не знаю, кто при тебе был, — отмахнулась «героиня», коей внимали сейчас все соседи. — А только оглоед твой сидел на этом самом дереве и вопил, как ошпаренный. Уж я не слепая, отличу как-нибудь — твой-то чернущий да жирный один такой на всю округу, второго поискать.

С ее слов выходило, будто из-за Глашиного кота, который всю ночь не давал спать своим мяуканьем, поднялась она ни свет ни заря. Пошла сюда, дабы снять несчастную беспризорную скотинку с дерева. Тут-то на нее и напало страшное, нечеловеческого вида чудовище. Ни много ни мало набросилось на бедную женщину и принялось душить. Судя по описанию потерпевшей, монстр был исполинского роста, кажется, выше дома, а пожалуй, и часовни. Рук у него было целых четыре, клыки железные. А самое страшное, что поразило потерпевшую до самой глубины души, — это глаза чудища. Большие, круглые, горят адским огнем и вращаются в разные стороны.

— Это чудище доктора Франкенштейна, — прошептала Глаша, ухватившись за рукав Феликса. — Я про него недавно читала. Оно не погибло! Оно ходит по ночам и ищет своего создателя. Ведь в книжке так и сказано, что доктор гнался за ним через всю Россию и Азию… Надо пойти на кладбище и посмотреть, сколько могил разрыто. Наверное, деда Сеню сожрал первого — он ведь хорошо сохранился к своим девяноста годам…

Однако с каждой минутой таинственное чудище становилось все больше и вскоре грозило превратиться в совершенно сказочного великана. Виной тому было прибавляющееся число слушателей и польщенная всеобщим вниманием фантазия сказительницы.

— Да брешешь ты все! — не выдержал в конце концов один из последних присоединившихся к толпе — невысокий мужичок со свернутым кольцом пастушеским хлыстом через плечо. — Не было у него четырех рук! И ростом он был чуть повыше — вон Егора! — и показал на стоявшего поодаль кузнеца.

— Да ты-то почем знаешь? — презрительно спросила тетка.

— Дык, — запнулся пастух, опасливо покосившись на Серафима Степановича. — Я ж его тоже вчера видал.

— А чего молчишь? — зашумели вокруг.

— А чего говорить? Еще скажете, примерещилось, пьяный был.

— Скажем! — хохотнул кто-то.

— Вот-вот, — покачал головой пастух. — А я, между прочим, уже который день…

— Рассказывайте, где, когда и что вы видели, — велел Серафим Степанович.

— Ну это, — стушевался новый герой под множеством взглядов. — То под утро уж было, после первых петухов. Солнце еще не поднялось, но уж видать хорошо… Я корову вот ейную искал, — показал он на стоявшую тут же соседку, — Отбилась от стада вчера да заплутала…

— Как же, искал он! — воскликнула предыдущая ораторша, недовольная отнятыми лаврами. — Пеструшка сама дорогу домой нашла, без провожатых. И как только такому скотину доверяем!..

— Ничего ж не случилось, — вяло пытался оправдаться тот. — Погуляла и пришла.

— Погуляла?! — теперь настал черед повысить голос владелице мятежной Пеструшки. — А ты ее нынче видал? Вся шкура в бороздах, точно ее звери драли! И молоко пропало!

— Неужто волки? Давно уж их не слыхать было… Вот беда-то! — зашепталась встревоженно толпа. Появившаяся в округе волчья стая казалась пострашнее любого чудовища.

— Да какие волки? — неуверенно возразил пастух. — Никаких волков не слыхал. Об кусты она ободралась, видно. А что молоко пропало — так это с испугу или ведьма наворожила, сглазил кто-нибудь…

— Точно! — закричали мужики. — Пошли к ведьме! У нее и спросим.

Женщины благоразумно промолчали. Но к избушке ведьмы отправились всей толпой.

— Ох, вот неожиданность!.. — удивилась ведунья, выйдя на крыльцо и увидав почти все селение в сборе. — Здравствуйте, люди добрые!

— Здравствуй, Марьяна. — Вперед вышла — вернее, выдвинули всеми уважаемую пожилую жену столяра. — Мы к тебе за советом пришли…

— Да за каким советом! — грубо перебила хозяйка коровы. — У буренки моей молоко пропало. Уж не твоих ли рук дело?

— У Пеструшки? Так нашли ее, значит? — участливо переспросила Марьяна.

— У нее самой, — важно кивнул пастух, — Ты, Марьяша, лучше скажи, где ты нынче под утро была да что делала?

— Я-то? — переспросила ведунья, обведя народ взглядом, — Дома была, спала. Вот его можете спросить, пусть подтвердит! — и указала на всему миру известного местного пьяницу, сразу попытавшегося спрятаться за спинами соседей.

Но народ зашумел, расступился и вытолкал мужика к крыльцу.

— Я ж чего? Я ничего, — бессвязно бормотал он, вжав голову в плечи.

— Прибежал ко мне ни свет ни заря, — объявила ведьма, поправив шелковый платок на плечах, — Дверь чуть не вышиб, так барабанил. Кричит: спаси-помоги! На меня, мол, упыри напали! Покусали всего. Было ведь?

— Было, — кивнул выпивоха.

— Теперь еще и упыри, — тихо сказал Феликс.

Глафира улыбнулась, но, честно говоря, была встревожена происходящим не меньше остальных.

Серафиму Степановичу снова пришлось брать дело в свои руки. С превеликим трудом выдавливая из новоявленной упыриной жертвы слово за словом, выяснил, что покусало его на рассвете все то же красноглазое чудовище. Случилось это так: мужичок лежал в канаве, отдыхал от бурно и весело проведенного вечера, на рассвете вдруг очнулся, увидал склонившегося над ним монстра и, почувствовав пронзительную боль в шее, лишился чувств. Когда же снова пришел в себя, со всех ног побежал к единственно понимающему в таких вещах человеку, то бишь к ведунье. В доказательство рассказа готов предъявить следы укусов.

Серафим Степанович лично расстегнул у потерпевшего ворот рубахи и обнародовал тощую шею и впалую грудь.

— Вот вижу, — ткнул старец пальцем под ухо, — действительно, укус.

Народ хором ахнул.

— Пчела ужалила, — продолжил Серафим Степанович, — И похоже, давненько уж. А вот тут, — растянул пошире ворот, пониже выпирающих ключиц. — Тут имеются маленькие красные точки. По всей видимости, следы ожогов от отлетевших из печки либо от костра искр. Тем более, сами посудите, люди добрые, за что тут зубами ухватиться-то? Кости одни да кожа. Нет, никакой упырь, пусть самый доходящий, на такого кощея не позарится.