Полное погружение. Книга 2 - Сергей Александрович Васильев
Когда водяной столб осел, на месте взрыва остался округлый «шрам» — кипящее пятно, окружённое концентрическими кругами мутной пены. Море в этой точке казалось вывернутым наизнанку. Этот вид пугал и завораживал: среди спокойного ритма волн зияла рана, нехотя заглаживаемая набегающими барашками.
Самолёт поднялся выше чопорных бакланов, и теперь с высоты отчётливо виднелось стальное веретено, по-прежнему упрямо ползущее к своей цели.
— Мимо! — огорчённо выдохнул в переговорную трубу Стаховский и кинул взгляд на госпитальный корабль. Там то ли не понимали, чем занят в воздухе юркий самолётик, то ли вообще не заметили его, но судно продолжало идти курсом на пересечение с подлодкой.
— Ещё раз! — напористо крикнул капитан Василисе. — Постараюсь подобраться поближе.
По бортам воздушного разведчика оставалось ещё два глубинных аргумента, но это всего на один залп — сбросить бомбы надо одновременно, чтобы не нарушить центровку.
— Есть, командир! — ответила в переговорную трубу Вася и сорвала вторую предохранительную чеку.
Гидроплан круто лёг в вираж, пейзаж за бортом разом перекосило: море встало стеной, небо — обернулось зияющим провалом, а мирное госпитальное судно, белое, безоружное, будто застывшее в собственной беззащитности, исчезло из виду за дрожащей стойкой крыла. Стаховский вёл машину твёрдо, уверенно, будто был с ней единым целым, руки слились со штурвалом, а корпус крепил собой всю эту ажурную деревянно-полотняную конструкцию, больше всего напоминающую стрекозу, упрямо спорящую с ветром и убийцами из Kaiserliche Marine.
Мотор ревел с натужным хрипом. Самолёт трясло так, что зубы щёлкали, как кастаньеты, но Вася, вцепившись в рычаг, старалась удерживать взгляд там, где за вспоротой поверхностью сизых волн угадывалось смутное, тёмное движение— упрямое присутствие хищного и опасного, что не собиралось отказываться от своего злодейского намерения.
— Сейчас… сейчас… — глухо бубнил Стаховский, словно не ей, а самой машине.
Гидроплан падал всё ниже и быстрее. Василиса закусила губу, не в силах вынести вида стремительно летящей ей навстречу воды. Она обернулась убедиться, всё ли в порядке с капитаном. Тот сидел, чуть сгорбившись, со взглядом, прикованным к одной только ему понятной точке. Его лицо застыло, стало жёстким, словно вырубленным из дерева, и только глаза под очками-консервами, сузившиеся до тёмных щелей, жили отдельной, лихорадочной жизнью.
Внезапно море впереди дрогнуло. Не от ветра, не от волны. Будто под самой поверхностью тяжело повернулось огромное тело. По воде пошла странная ломкая рябь, и среди пены на миг выступила тёмная, почти чёрная штанга, тут же скрывшаяся снова, оставившая на волнах борозду от перископа.
— Вижу! — выкрикнула Вася.
— Давай!
— Сброс! Бомбы ушли!
Стаховский не отвечал. Он уже изо всех сил тянул штурвал на себя, преодолевая силу притяжения планеты.
Гидроплан выровнялся, лихо понёсся над самыми волнами и на кратчайшее мгновение для Василисы всё слилось в один оглушительный аккорд чувств: ревущий мотор, хлещущий в лицо ветер, соль на губах, блеск воды, резкое движение рычага. Она не могла видеть, что там творится за спиной, но почувствовала, как охнула бездна, принимая в себя высвободившуюся энергию взрывчатки, и уже знала, что за этим последует — пена, фонтан, брызги и медленно оседающий в волны «айсберг» подводного взрыва.
Они рванули вверх. Самолёт снова затрясло, хвост дёрнуло, будто его опять схватила невидимая рука. Потекли томительно долгие секунды. Ничего не происходило, только море катало внизу тяжёлые складки волн. Госпитальное судно продолжало идти, как по линейке, а сердце колотилось так, что, казалось, заглушало даже рокот мотора.
Вдруг вода вздыбилась. Не одним столбом, как прежде, а длинным, пологим холмом, словно море выдохнуло долго сдерживаемое негодование. По поверхности пошли ломкие расходящиеся круги, и между ними, тяжело, неохотно, начала подниматься тёмная громада. Сначала — едва заметный овал рубки, словно гигантский тевтонский шлем, потом — длинный, мрачный корпус, покрытый полосами струящейся воды и клочьями пены, широкий и блестящий, как спина кита. Море вокруг подводной лодки бурлило, захлёбывалось, и казалось, будто волны, наталкиваясь на сталь, вскипали от ярости.
На госпитальном судне наконец-то заметили опасность, на вахте тревожно и часто зазвенел корабельный колокол, а через минуту транспорт начал медленно, неохотно отворачивать, меняя курс и увеличивая ход. Дым из его труб повалил гуще — механики в котельном отделении не жалели угля.
Подлодка всплывала медленно, неохотно, как огромный дракон, которого разбудили и вынудили выбраться на поверхность. Внешне на субмарине не было никаких повреждений, винты её молотили воду, образуя чёткий белёсый след, лодка держалась на воде идеально ровно, без дифферента и без заваливания на бок, и шла к санитарному кораблю неимоверно шустро. Василиса, не отрывая глаз от подводного хищника, пыталась обнаружить хотя бы какой-то след бомбометания — масляное пятно, дым, вмятины, но ничего не находила, зато увидела другое — то, чего они больше всего опасались.
У тонкого лисьего носа субмарины вскипело облако ослепительно белой пены, словно чудовище сделало резкий выдох. Из этого бурлящего хаоса вырвалась стремительная стальная сигара, выброшенная в воду невидимым пращником: она прорезала волны, оставляя за собой идеально ровную кильватерную дорожку, словно свежий шрам на теле океана. Пенный росчерк, прямой и безжалостный, устремился к госпитальному судну. С высоты торпеда выглядела как стрела, за которой тянется шелковая нить. Море у торпедного аппарата ещё волновалось узорами из пузырьков воздуха, напоминающими рассыпанный жемчуг, в то время как сама самоходная мина уже набрала крейсерскую скорость в 30 узлов, оставляя за собой морозный белый шлейф.
— Командир! Торпеда! — заорала что есть мочи Василиса, схватившись за ручки «Максима».
Стаховский гораздо раньше всё увидел сам и гидроплан уже перешёл в пологое пикирование. Торпеда почему-то никак не могла уйти под воду. Она шла, зарываясь носом в набегающие волны и вновь безвольно выпрыгивала на поверхность.
— Огонь в створ кильватерного следа! — скомандовал он. — попробуй повредить рули или винты.
Пулемёт Василисы заговорил длинными, захлёбывающимися очередями. Пули взбивали каскады брызг там, где предположительно находилась корма стальной сигары.
Торпеда скользила по поверхности моря ровно, нагло, и от этой её бесстрастной целеустремлённости становилось страшно. Она не металась, не сбивалась, не искала — просто приближалась, как приговор, написанный тевтонским готическим шрифтом на бирюзовой черноморской воде. Госпитальное судно казалось беззащитным большим белым храмом, решившим спрятать за своими стенами всё живое, что ещё не успело умереть. На палубе уже заметили приближение опасности: там, отчаянно жестикулируя, метались фигурки, кто-то, кажется, пытался что-то кричать, но гул мотора и ветер рвали звуки в клочья.
Пули