Владимир Перемолотов - Урал атакует

— Анархия, блин, это мать порядка, так говорил батька Махно, — хмельно вещал Колян с горящими глазками. — Это, блин, общество, в котором признается только воля отдельной личности, и только она, и ничто другое. С–следовательно, человек выдвигается на первый план и называется высшим идеалом. Но мы, блин, адаптировали эту арх… архаичную анархию под реалии двадцать первого века. Мы признаем государственный строй, в котором во главу… Иа. Во главу угла ставится личность.

Костя отвлеченно глядел на бескровные, покрасневшие пятнами, жилистые руки атамана, держащие на весу рюмку и вилку с наколотым пельменем.

— А, вот то‑то же, батенька, — сощурившись, помахал сигаретой Ганя. — Значит–с, вы понимаете, что без государственного устройства никуда? Но тогда какая же это, к чертям, анархия, я вас спрашиваю? Где ваша теоретическая школа? Где Бакунин? Где Кропоткин? Вы же противоречите отцам–основателям!

На кухню почти беззвучно вошла пышная девица, обмотанная в простыню от верха груди до икр. В руках у нее был фиолетовый фарфоровый кувшин. Она поставила его на стол перед атаманом.

— Колюша, кваску вот принесла, — нежным голосом известила она и с интересом окинула взглядом гостей.

У нее было лицо с отдаленно восточными чертами: раскосые глаза, румяные припухлые щеки, чувственный рот и аккуратный нос. Колян похлопал ее по упитанной попке и поблагодарил:

— Ай, Санечка, ай да молодец!

В одурманенных глазах Гани проскользнула зависть.

Элегантно покачивая округлыми частями, Санечка медленно вышла в другую комнату.

Костя проводил девицу жадным взглядом.

Колян Питерский осушил очередную рюмку и отправил в рот пельмень.

— Ты мне не гони! — жуя, проговорил он в сторону Гани. — С теорией, блин, у нас все пучком. «Неоанархизм» — вот как это называется, понял, бля? Я… Я тебе даже больше скажу. Общество светлой техноген… техногенной ци–ви‑ли–зации в середине двадцать первого века будет иметь такое устройство. Нет президента, нет премьера. Есть только совет министров. Полная свобода личности, никаких чипов, свобода передвижений по всему миру, открытые границы, безвизовый режим. I I никаких тюрем. За казнокрадство, убийство, воровство преступника подвергают перекодировке и превращают в полноценного члена общества.

— Эх, вашими бы устами да мед пить! — сказал Костя, подняв рюмку.

— А не надо. Мед пить. Ты своими, вон, дозу намахни. — Колян улыбнулся, то ли злобно улыбнулся, то ли Косте просто так показалось.

Муконин намахнул. Огненная, взрывная горилка чуть обожгла горло и приятно растеклась под грудью.

— Слушай, Колян, а твой этот полк башкирская полиция не трогает, что ли? — вдруг спросил Ганя, беспощадно смяв окурок в пепельнице.

— Ха, — ответил Колян Питерский, — с местной властью у меня, блин, все схвачено. Не по всей республике, конечно, но на ближайший район… Я ведь им помогаю порядок наводить. Иа. Мы шерстим тачки и фуры с номерами других республик. А им это и надо. Они ж, блин, не успевают всех гавриков иноземных просканить, кто въезжает. Хотите, я вам пропуск сделаю, чтоб вас не тронули?

— И ты еще спрашиваешь! — Ганя поправил сбившиеся волосы.

— Сейчас я просто… бумагу, блин, накатаю… Санька! Тащи листок и ручку.

Деревенская красавица не заставила себя ждать. Будучи уже в розовом махровом халате,

она с достоинством принесла лист бумаги и ручку. Мило улыбнулась гостям и так же эффектно удалилась.

Атаман размашистым пьяным почерком накатал:

«Податели сего находятся под эгидой Анархического полка имени Батьки Махно со всеми вытекающими последствиями Колян Питерский»

Заполучив бумажку, Ганя сбивчиво прочитал вслух и качнул головой.

— Ой, спасибо, Колян, ввек не забуду!

— Даст бог, с–сочтемся.

Костя забрал записку у приятеля, насупившись, прочитал. Причмокнул и отдал Гане. Тот упрятал бумажку в карман брюк.

— Слушай, Колян, я все спросить хотел, — протянул Костя. — А почему ты Питерский? Это что, псевдоним такой?

— Все просто, брателло. Потому что я родом из Питера, понял, да?

— А чего не понять‑то!

— Только я там сто лет не бывал.

— Да ты что, столько не живут! — Рот Гани растянулся в доброй пьяной улыбке.

— Ну, в смысле, я там с детства не бывал. С путинских времен.

— Да, теперь уж и не побывать, — глубокомысленно протянул Костя.

Затем выпили по рюмке за удачную дорогу до Самары.

Костя уже ощущал себя пьяным.

Все хорошо, думал он. Все просто классно! И плевать на мелкие неприятности. На облом с БТР, на потраченные деньги, на всякую ерунду! И Колян оказался добрым малым, и машину к завтрашнему дню залатают — чудные ребята, умельцы из деревни. Лишних вопросов не задавали. Внутреннее покрытие из особого материала? Ну и ладно, постараемся не трогать. Все будет сделано по высшему разряду. А вы пока развлекайтесь с атаманом: банька, самогончик, все дела.

«А может, у него и девочки есть?» — пьяно подумал Костя.

И всплыла волнительным воспоминанием Маша. Рисунок ее тонких бровей, напоминающий заплаканного Пьеро, ее взгляд, полный подводных камней и коралловых рифов. И так затеребило под сердцем, что Костя решил налить еще. А разлив мутную по рюмкам, не дожидаясь других, сразу выпил.

И потом были еще какие‑то хмельные беседы. И Санечка приносила вторую бутыль и при этом так мило и многообещающе улыбалась. И затягивали старинную песню, которую откуда- то знал сравнительно молодой Колян:

И мычали на улице коровы, так непривычно и так по–деревенски. И луна, выплывшая до заката, подбитым оком заглядывала в окно.

Как спать легли, у Кости напрочь выпало из памяти.

Когда Костя проснулся, было уже очень светло, по внутреннему времени, заложенному в человеке, — часов десять, не меньше. Он лежал под шерстяным одеялом в одних брюках на раздвинутом диване. Рядом, носом кверху, отвратительно храпел Ганя, его сальные волосы разметались по подушке и отпугивали банным запахом. За стеной кто‑то ходил, поскрипывая половицами, бренчал железной посудой, изредка охала входная дверь.

На табурете у дивана стояла кружка. Костя приподнялся, подставив локоть, взял кружку и принюхался. И тут же отпрянул, как кот от кипятка. На резкий запах самогонного спирта отозвался прилив тошноты. Но в горле была пустыня Сахара, и очень хотелось пить.

На счастье, на полу стоял стакан с водой. Муконин жадно высосал добрую половину. Затем решил‑таки полечиться. Сделал большой глоток самогонки. Крякнул. Едва сдерживая обратный позыв, быстро запил водой.