Фантастика 2026-102 - Николай Петрович Марчук

искателей золотых яблок в едва ползущий бродячий магазин, торгующий фарфором, керамикой, хрусталем и прочей серебряной и золотой посудой и столовыми принадлежностями всех стран и народов. А всё эти сапоги — подарок чудаковатых волшебников Криббля, Краббле и Круббле, на жилище которых они наткнулись посреди леса. Это была не простая обувь из кожи заменителя. Они могли стрелять огнем, превращать владельца в кота, делать его невидимым, вмещать все что угодно (даже живого дракона!), усыплять всех в радиусе прямой слышимости и готовить своим хозяевам самые разнообразные блюда. Но в последнем вопросе, как оказалось, они были чрезвычайно дотошными. Так, шантоньские блюда появлялись на голубом фаянсе с национальным орнаментом из лилий, вондерландские — на граненом красном хрустале, узамбарские — на сучковатом сервизе из черного дерева. А поскольку путешествовали они с Иваном уже почти две недели с перерывами на завтрак, обед, полдник и ужин, то единственным способом избавиться от гор посуды было перебить ее на месте (вариант Волка) или оставить на том же месте аккуратненько помытой (в разумении Иванушки) для тех, кто, возможно, когда-нибудь будет проезжать здесь после них.

И поэтому, пока его друг отмывал тарелки и перемазывался там, у ручья, Серый грелся на утреннем солнышке здесь.

Волк любил, понимал и уважал своего друга и земляка, но в такие моменты, как этот, его понимание грозило уволиться по собственному желанию без выходного пособия.

Ну какое ему, Ивану, сыну лукоморского царя, дело до тех, кто тут когда-нибудь пройдет, а может, и не пройдет после него? Да они, если пройдут, должны выше елок прыгать, что нашли эту посуду целой и непобитой, а помыть-то уж, если им это так понадобится, они ее сами смогут.

Так нет.

Обо всех мы думаем.

Обо всех заботимся.

Кроме себя.

С этого у него все и началось — ведь предлагал ему Кевин Франк Шарлемань его Жар-птицу! Уговаривал забрать, и ведь не за просто так — за четыре мешка золота и кучу хлопот. Мы же там такое устроили! Я бы на его месте, честно говоря, тоже бы что угодно предложил, лишь бы поскорее нас домой спровадить. Но нет — столица Вондерланда Мюхенвальд, видите ли вы, в осаде. Шантоньцы требуют вернуть им или их серебряного коня с золотой гривой, или эту злосчастную птицу. И что же мы делаем? Бросаем то, ради чего все это затевалось, и сломя голову несемся добывать им коня! Кроме нас-то, конечно, никто это сделать не мог! И ладно бы, если бы просто сразу взяли и полетели в Шатт-аль-Шейх. Но нет! По дороге нам надо было обязательно ввязаться в очередную дурацкую историю со спящей принцессой, заколдованным принцем, пряничной избой, феей пенсионного возраста, и в результате мы снова вместо того, чтобы заниматься тем, чем собирались, летим бог знает куда за какими-то непонятными яблоками, которые еще то ли есть на белом свете, то ли нет!..

А в этом городе… как его?.. Инготе, что ли, где его заставили сражаться с колдуном — он ведь мог в образовавшейся суматохе сбежать, и никто бы ему слова плохого не сказал. Потому что не поймали бы. Но опять — как бы не так! Мы же герои, витязи лукоморские — нам можно с заостренной железякой против магии переть! Про сапоги-то он ведь поначалу даже и не вспомнил — на что угодно поспорить могу, что бы он сам ни говорил. Но и то, если бы это чудо лукоморское тогда не перепутало заклинания — было бы в мире одним Иваном-царевичем меньше, как пить дать. Вон, четыре дня с дырой в голове провалялся без памяти. Кабы не старый Ханс со своим исцеляющим кольцом — так там и остался бы. Детишки бы по праздникам к памятнику цветочки носили. Хорошо, что горожане расщедрились и нам это колечко подарили. Хоть польза какая-то… В первый раз… Но вообще-то, честно говоря, если бы Иван был не таким, бросил бы я его еще там, в лукоморском лесу… Мало ли на свете всяких витязей под ногами путается…

Вдруг позвякивание под горкой прекратилось.

Это могло означать только одно: вся посуда была в конце концов или перемыта, или перебита, и Иванушка, промокший, но с чувством выполненного долга, возвращался к их лагерю, готовый продолжить путь.

— И-эх, ёшеньки-моёшеньки, — в последний раз яростно потянулся Волк, вскочил на ноги и пошел снимать с куста Масдая, которого расправил с утра пораньше по его просьбе для просушки от ночной росы.

Старый ворчливый ковер-самолет был подарком за особые заслуги лично ему, Волку, от короля Вондерланда Шарлеманя Восемнадцатого и его жены королевы Валькирии, и Серый брал теперь на себя все заботы по уходу за ним.

Когда их не удавалось взвалить на плечи Ивана.

— Сергий, а ты знаешь, что я подумал, когда мыл посуду? — не успев появиться над уровнем обрыва, вопросила радостная взлохмаченная голова Иванушки.

— Что? — осторожно поинтересовался Волк, по собственному опыту зная, что в голову его другу могут прийти, да там и остаться, такие мысли, которые его Волчью голову обходили бы стороной за семь верст.

— Да то, что мы уже летим от Ингота три дня!

— Ну и что? — упорствовал в непонимании сего темпорального факта Волк.

Иванушка расплылся в улыбке от прилипшей скорлупы у правого уха до размазанного ананасового варенья у левого уха, и счастливее его в этот момент не было на свете человека.

— Да то, что, по моим расчетам, завтра мы уже должны увидеть море!

Море! Под ними, насколько глаз хватало, простиралось бесконечное, как лукоморская тайга, море. Иванушка сказал, что это еще маленькое, бывают и побольше, и даже совсем большие, которые называются океанами. Но Серый заявил, что для него и такого хватит, поскольку берега не видно уже с полчаса, а на эти волны смотреть — тошнить начинает, и что, спасибо, больше ему не надо, а про океаны не забудьте напомнить ему еще, чтобы не запамятовать, чего он видеть не хочет ни при каких обстоятельствах. И вообще, если бы он знал, что это ваше море такое большое, мокрое и колыхающееся, он бы настоял на Шартр-аль-Шетхе, или как он там. Но царевич поспешил его успокоить, пообещав в скором будущем огромное количество самых разнообразных островов, которые практически находятся в виду друг друга, и что, если постараться, от одного до другого можно добросить что-нибудь тяжелое. Этим заявлением Волк немного утешился,